Часть 1

Утро шестого октября началось с того, что открыв занавески на окнах, я сразу же захотела закрыть их обратно. Сначала я подумала, что за окном повесили грязное стекло. Но это был просто октябрь. Стояла понурая, безрадостно-серая погода, что особенно нехорошо, если ты человек с рекуррентной депрессией, которого ощутимо выбивают из строя осень и приближение собственного дня рождения.

Из гостиной доносились шорохи издаваемые мужем и нашей собакой.

Он встал раньше меня и до работы успел погулять с ней, на часах было почти одиннадцать утра. Распределение бытовых обязанностей и роль жены в которую я себя посвятила в июле этого года подразумевали, что мне необходимо встать, чтобы успеть приготовить мужу завтрак до его отъезда. Хотя Марк и заверил, что у меня нет необходимости это делать, я знала, что его слова являлись "предложением-вежливостью", так я называю некоторые призывы людей, которые они делают не потому что они действительно так думают, а потому что так принято делать. 

Раковина на кухне была засорена и завалена грязной посудой уже вторую неделю, поэтому акт готовки превратился в еще одно действие, которого хотелось избегать. Она смотрела на меня, как старый знакомый, от которого невозможно отвертеться. Я открыла шкаф за тарелкой и чуть не уронила на себя стопку посуды. Даже фарфор, кажется, был против моего существования. Нужно сказать честно, что и до этого я не могла бы сказать, что стоять с поварешкой на кухне или чистить лук было одним из моих любимых занятий. Должно быть, мне следовало бы стыдиться этого, ведь моя мама-домохозяйка готовила отлично различные вегетарианские блюда, а бабушка проработала большую часть жизни поваром. Но стыдно мне почему-то не было.

После завтрака, состоявшего из тостов с яйцом, огурцом и авокадо в сметанном соусе, я принялась просматривать последние письма, что пришли мне на почту. Я получила еще несколько отказов с вакансий на руководящие должности и одно новое сообщение от работодателя с гостиницы в часе езды от нас. Меня пригласили на первое собеседование с момента начала моего поиска работы, в этот четверг, что возможно должно было меня обрадовать, но особого воодушевления я не ощутила по нескольким причинам:

В гостинице было много различных вакансий и мне сообщили, что только после интервью, дав мне оценку, они могли бы сделать конкретное предложение.

В последнее время мне было не свойственно ощущать воодушевление от чего либо.

Муж собрался на работу и ушел, поцеловав меня в щеку и пожелав хорошего дня. Порой мне кажется, что он вовсе не знает меня, но с другой стороны тяжело обвинять кого бы то ни было в добрых пожеланиях.

Вечерние смены мужа до одиннадцати вечера казались мне одними из самых сложных дней в неделе, потому что я попросту не знала куда и с какой целью деть свое тело. Что, пожалуй, должно было казаться мне и самой странным, ведь чаще всего его присутствие дома абсолютно не означало его присутствия в моей жизни. 

Он вечно был занят своими проектами и схемами, как улучшить наш доход, отчего у меня возникало ощущение сродни тому, как родитель просит ребенка пойти и поиграть в саду, пока он занят взрослыми делами. На этот раз на часах было час дня, что заставило меня начать утопать в мысли, что я ума не приложу куда деть столько свободных часов. Наверное, если бы я сказала об этом своему старшему брату, он посмеялся бы и даже позавидовал тому, что я могу делать все, что душе моей угодно. По видимому в этом и была зарыта собака (не моя, к счастью), что лежа днем на кровати в перерыве от чтения книги "Элли и арфист", я задумалась о том, почему все занятия, что приходили мне в голову не вызывали во мне ни малейшего желания начать ими заниматься, хотя в их списке были и приятные, такие как прохождения нового квеста в Стиме и чтение художественной литературы. 

Чем больше я рассуждала об этом, тем очевиднее и острее проносилась доминирующая в моем хаотичном сознании мысль - "Возможно, я просто не хочу больше жить?". Это осознание пришло ко мне достаточно быстро и если можно так сказать легко, но от самой мысли легче не становилось нисколько, конечно. Ведь от того, что ты понимаешь, что пора бы уже выходить из этой жизни, ничего не начинает медленно расплываться и таять: автобусная остановка напротив нашего дома, продуктовые магазины с улыбающимися юными продавцами и уродливые букеты в цветочном магазине на краю улицы. Интеграция в новую для меня страну, Нидерланды, проходила неоднозначно. 

Меня радовала открытость населения. Как-то я шла по улице, и абсолютно чужой мужчина с велосипедом улыбнулся и сказал 'Hoi'. На секунду стало неловко- будто он меня перепутал с соседкой. Но нет, это была просто их привычка здороваться. Это какая-то совсем незнакомая и не заложенная для моей родной страны схема поведения, которая похоже была развита в голландцах с раннего детства. Хотя мой друг Алекс недавно предостерег меня, что у них другое воспитание, и что нам с детства говорили, что ябедничать нехорошо, а голландцам, что это их святая обязанность. Алекс сказал это с той лёгкой усмешкой, какой у него обычно сопровождаются все советы: будто он предупреждает меня о том, что дождь мокрый. Также он сообщил мне, что грибы западнее Польши люди в лесу не собирают. Он говорит, что здесь такой народ, что им внушают родители, что большинство грибов - ядовитые, поэтому рисковать не стоит. По его мнению, это давало мне преимущество, так как я планирую поехать в лес на выходных, чтобы их собирать. Но почему-то и в этом я не ощущала в себе какого бы то ни было преимущества. 

Тем более, мой муж не ест грибы ни в каком виде, а я обычно готовлю только то, что ему тоже нравится. И в этот момент я особенно ясно почувствовала, что живу по чужим правилам: и в чужой стране, и на собственной кухне. Исключение из этого составляли оливки и французский сыр бри, которые я иногда позволяла купить исключительно для себя, правда, готовить их не было необходимости.

Сегодня мне стоило немыслимых усилий, чтобы заставить себя сходить в ближайший продуктовый магазин за молоком (для мужа) и за красным, сухим вином на вечер (для меня). Признаться, шла я в него весьма в подавленном состоянии, светофор, чтобы перейти на противоположную улицу первый раз на моей памяти сегодня не работал, что будто только усилило ощущение тщетности стараний и издевок судьбы. Когда я огибала поворот к магазину, на тротуаре я заметила лежавшую и уже покрывшуюся грязью монетку в 20 центов. Моя первая мысль была забрать ее себе, но меня оставил целый ворох предубеждающих размышлений, а именно:

Летом, когда я нашла в Латвии монету в 1 рубль на земле (что нужно признаться было большой и большо й редкостью), мой муж на другом конце провода сказал, что забирать себе деньги, что ты нашел на улице является плохой приметой и в целом не к добру. Я так и не забрала монету, но проходя мимо этой дорожки несколько дней после, я старательно пыталась найти ее в выросшей траве, что не увенчалось успехом. Видимо, ее забрал кто-то, кто не так сильно верит во всякие приметы.

Я задумалась о том, зачем, собственно, она бы мне пригодилась. И за доли секунды, проходя мимо нее, я не смогла ответить себе на этот вопрос.

Эта мысль появилась во мне гораздо позднее, когда я возвращалась домой после прогулки с Луной, я подумала, что вероятно кому-то другому, кто нашел бы ее, также как и я, она была бы нужнее. Ведь несмотря на то, что мой муж весь в минусах на кредитной карте из-за того, что принял решение жениться на мне и перевезти меня в Нидерланды, где он уже проживал 4 года, мы не бедствовали (по крайней мере настолько, что монета в 20 центов могла бы существенно как-то облегчить ситуацию).

Вернувшись с магазина, мне было еще сложнее заставить себя выйти в дождь с собакой на прогулку, но слова моего мужа о том, что терпеть собакам нельзя и что в детстве у его собаки Греты обнаружили рак матки (как он считал, именно из-за того, что с ней нерегулярно гуляли), заставило меня собраться с силами, которых по правде не было и все же выйти на улицу. Луна рыскала по дорожке, норовила понюхать каждый куст, и в её беспечной радости было что-то почти терапевтическое: она тянула меня в мир, который продолжал существовать независимо от моих внутренних штормов.

И вот — цветы. В ящиках на окнах, у витрин, в мини-клумбах вдоль дороги — как будто кто-то развесил маленькие пятна цвета по серой рамке города. Алые герани, плотные пучки фиолетовых анютиных глазок, желтые пятна, похожие на крошечные солнца. Я остановилась и, пожалуй, впервые за долгое время удивилась самой себе: мне показалось странным и чуть радостным, что я всё ещё способна отметить про себя их красоту. Это ощущение было простым и почти детским — негромкая радость, а тихое знакомство с чем-то приятным. Я присела на скамейку, собака устроилась у ног, и мир на минуту стал понятней: лепестки, капли недавнего дождя, тонкое пятно света на мокром асфальте. Я позволила себе задержаться на этой картинке и в это короткое мгновение тяжесть отступила настолько, чтобы я могла вдохнуть.

Радость, правда, быстро гасла: мысль о поиске вакансий и отказах на желаемые должности, о муже, о забитой раковине вернулась, как прилив. И пусть радость исчезла, как рябь на воде, — я знала: во мне всё ещё есть то, что умеет откликаться. Возможно, будь у меня антидепрессанты, не будь этой осени, приближающегося дня рождения и ещё бог весть чего, этот момент мог бы стать якорем. Тем самым, за который цепляешься, чтобы не уйти ко дну. Но моё судно якорей не имело.

Когда мне стало так тяжело справляться с собственной жизнью? Когда всё это началось? Возможно, тогда, когда мои родители привезли меня в первый класс на 1 сентября. Все остальные дети были с родителями, а меня оставили одну. Родители сказали, что не знали, что их присутствие обязательно. Зато потом подарили мне мыльницу, в голубой жидкости которой плавали фигурки пингвинов. Это был один из моментов, который крепко засел в моей памяти. В тот день дети с родителями лепили из пластилина на картоне свои семьи. Чтобы я не осталась совсем одна, учительница прикрепила меня к одному отцу и его сыну. Думаю, тогда я этого не понимала, но отец того мальчика был так добр и обходителен. Видимо, ему было нескончаемо жаль меня. То, что я тогда ощутила, было смесью тревоги, одиночества и непонимания, что и как я должна делать.

Эти чувства часто сопровождали меня и позже. Например, на выпускном в 9 классе. Всех учеников вызывали на сцену, и их родственники подходили, дарили букеты цветов. Часто несколько сразу. Но когда я вышла, рядом никого не оказалось. Родители приехали только под конец церемонии. Папа спешил по своим делам и буквально кинул в меня 50 евро на парикмахера. Я собиралась сделать прическу для выпускного в отеле неподалеку от школы. И тогда я подумала: именно эти моменты — когда ты физически окружена людьми, но остаешься одна — оставляют след, который тянется через годы. Тревога тогда сжала меня в маленький комок, который я несла с собой долго, почти незаметно, пока он не стал частью моей жизни. 

Можно ли было винить их в том, что этот вечно сомневающийся и неуверенный в себе настолько человек - был мной? И да, и нет. Отец появился на свет, хотя бабушка не хотела его рождения и всеми доступными в деревне способами пыталась прервать беременность. К её разочарованию и, возможно, к счастью моего отца, это не удалось. Но, как он сам говорил, из-за этого по жизни мучился от страшной аллергии. Со слов отца, его сестра, старше его на шестнадцать лет, избивала его с тех пор, как он еще лежал в кроватке. Когда-то в разговоре с моей матерью он признался: единственное, что помогло ему выжить — это желание вырасти и однажды убить её.

И когда я услышала эту историю, я начинала понимать: мои сомнения и моя тревога — это не только про меня. Они будто рождены ещё до моего появления. Я могла бы предположить, что мой отец тоже не чувствовал для себя места в этой жизни. Возможно, я бы выразилась более уверенно, если бы наши отношения с ним не были бы такими пустыми и ломкими, как солома. Можно ли винить человека за то, что в силу своих травм, он является тем, кто он есть? Я так не думаю. Но долгие годы и возможно, даже сейчас, когда со дня на день мне исполнится двадцать шесть лет, я все еще оставляю за собой право винить его в том, что он решил завести детей, когда все в нем так и резонировало с этой идеей.

В детстве, когда мы хотим завести животное, нам внушают: это не игрушка. За ним нужен уход и внимание. Недостаточно просто налить воды и насыпать корма — ему нужно твое участие. Я знаю, что у моего отца, когда он только познакомился с моей мамой, был кот. К сожалению, я ничего не знаю о его судьбе. Может быть, я ошибаюсь? Может, некоторым котам и правда хватает миски с едой, воды и крыши над головой?

Я думаю об отце и его коте, пока мою посуду в ванной, потому что раковиной на кухне все еще нельзя пользоваться. Вода стекает в раковину, руки скользят в мыльной пене, и вдруг меня пронзает мысль: может, и я сама всю жизнь — как тот кот? Достаточно ли мне только крыши и еды, или всё же я хочу чего-то большего?

Скрип ключа во входной двери возвращает меня в мою реальность. Марк пришел домой и мне нужно быть готовой к тому, что он будет недоволен тем, что я не прогулялась с собакой еще раз до его возвращения с работы и не удосужилась вымыть всю посуду, приготовив ему ужин, ведь он так устал после своей дневной смены. Вероятно, мне должно быть печально, что всех слов мира, на доступных мне языках - русском, английском и даже латышском мне не хватило бы, чтобы объяснить ему, что я не просто лентяйка и бездарь. Но почему-то это не вызывает во мне ровным счетом никаких чувств.

Муж сам готовит себе ужин и часто вздыхает. Все его жесты выглядят резко и обрубленно, как он выкидывает мусор в пакет, как открывает полку морозильника - резко, громко, она не закрывается и он обливает ее глухим матом.

Он говорит о том, что я забыла купить консервы собаке, но у меня не было никакого желания оправдываться, поэтому я слушала, как закипает вода в кастрюле. В этом звуке было больше смысла, чем во всех наших разговорах за последние месяцы. Сев за свой компьютер и включив сериал, он ел молча, а я смотрела, как пар поднимается от макарон, будто из него выходила последняя теплота нашего дома. Повезло, что по жизни мне обычно жарко даже тогда, когда окружающим холодно и они кутаются в пледы.