Глава 2. Радар любви

Глава 2. Радар любви
Всё начинается с любви.
И именно о ней Лена подумала, листая фотоальбом. О той любви, которую искала
всю жизнь и всё никак не могла поймать, как бабочку в ладони. Она сидела у
окна, смотрела, как яблоневый цвет стелется по подоконнику, и вдруг ясно
ощутила: чтобы понять, как она пришла туда, где сейчас — в этот вечер перед
свадьбой своей дочери — нужно вернуться назад. Очень далеко назад.
Туда, где всё только начиналось.
Туда, где маленькая девочка каждое утро застилала кровать, мыла чашку за собой
и заглядывала в лицо мамы в надежде увидеть ту самую улыбку и одобрение. Не
за что-то, а просто так. Где любовь была не воздухом, а наградой.

Лена всё чаще ловила себя на том, что её сердце будто настроено на особую
волну — искать любовь. Чутко, остро, как радар, улавливать любые её проявления:
интонацию, взгляд, жест. Она чувствовала людей раньше, чем они начинали
говорить. Считывала настроение. Предугадывала, кому что нужно, чтобы её не
оттолкнули, не обидели, не забыли.
Это не врождённая мудрость. Это сценарий.
Ростки её взрослой судьбы лежали в детских годах: там, где любовь нужно было
заслуживать, где её маленькое сердце когда-то училось улавливать любовь как
радар. Где важно быть удобной, незаметной, правильной. Где за ошибку строгость, за успех молчание, согласие «так и должно быть».
Лена училась распознавать подлинную любовь. Настоящую. Без условий. Без
нажима. Без требований. Любовь, которая просто есть.

Но путь к ней был долгим. Всё начинается с любви. Но далеко не всегда со взаимной.

1979 год. Лена с детства умела быть тихой. В её мире это было не просто чертой
характера — это была форма выживания. В квартире на втором этаже
девятиэтажного дома советской постройки в прибалтийском городе, где обои
медленно отходили в углах и отдавался звонким эхом торопливый пульс настенных
часов, слишком много было пустоты, чтобы её ещё и заполнять словами.
Мама работала в институте экспериментальной биологии старшим научным сотрудником. Умная, сильная, красивая женщина с южными корнями:
темноволосая, кареглазая украинка, с живым голосом и плавными руками. Когда-
то в юности она пела, любила собирать гостей, могла сама подыграть себе на
пианино и голос у неё был с душой. Даже здесь, в северном городе, она оставалась женственной:  любила украшения, умела стильно одеться, рассуждала о моде, красоте и том, как важно женщине «держать себя».
Мама умела заботиться: наварить борща, заплести косу, сшить что-то к празднику. А какие у неё были пельмени: маленькие, один к одному размером с пятак, сочные, а какие вкусные... У нее был свой особый
секрет теста: она добавляла минеральный воды и пару ложек растительного масла. От этого тесто становилось эластичным, не
липло к рукам и не рвалось при варке. А варить их надо было строго по определенным правилам: на «маленьких бульках», помешивая выпуклой стороной шумовки по дну кастрюли, не дай Бог кто-то начнет грубо их волновать.
- Они ж порвутся и вытечет самый смак – мясной бульон. Зачем вообще тогда их лепить? - возмущалась и негодовала мама, когда Лена по забывчивости мешала пельмешки не по правилам. - Есть
пельмени надо только с уксусом. Никакой сметаны, а уж тем более майонеза. Моветон! - учила Лену мама.
Это была её гастрономическая философия и завет потомкам.
- Так всегда моя мама делала, и я так делаю. Запомни, дочка! – гордо заявляла мама.
Мама почти всегда вспоминала свое детство. Она жила в нем, ностальгировала. Лена с братом практически жили в маминых
воспоминаниях о казанской коммунальной квартире, где маме было уютно, тепло и все понятно. Соседка тетя Катя, простая русская
женщина, со слов мамы плохо стирала белье: оно выглядело серым и не пахло свежестью. А знала она об этом потому, что тетя Катя
развешивала постельное парусами на натянутые веревки от стены до стены, и все жители могли насладиться его видом. Соседки делали тете Кате едкие замечания:
- Кать, белье-то серое. Перестирала бы что ль?
На что тетя Катя с присущим ей вологодским говором отвечала:
-Чать, не последний раз стираю – то!
А ручьи-то воды бежали по дощатому полу коридора прямо до входной двери. Муж тети Кати, дядя Коля, кричал:
-Катька, итить твою налево, у тебя опять белье убежало. Отжимать надо лучше!
Тетя Катя бежала с тряпкой вытирать, пыхтя и ругаясь себе под нос.
В этой же квартире проживала ее лучшая и любимая подруга Нанка, дочь тети Кати и дяди Коли. Нанка была хрупкой, трепетной и
застенчивой. С ней они и за одной партой сидели, и в музыкалке учились. Многие их истории остались в воспоминаниях надолго: как они пирожки в долгих очередях покупали: Нанка не могла купить пирожки, так как у нее была грязь под ногтями, и она просила мою
маму, и как позже с мальчишками зажигали на школьных дискотеках.
И еще много чего интересного и веселого творили, мечтали и верили в лучшее.

Но за всем этим было что-то неуловимо грустное. Ощущалась в ней печаль от разлуки с близкими, от потери связи с родными. А переезд в чужой город только усиливал тревогу и чувство неизвестности. Иногда мама надолго замирала у окна, а вечерами, когда дети засыпали, закуривала в ванной или на кухне в окно тонкую сигарету, но дым все-равно проникал во все уголки квартиры. Она жила как будто с краю своей собственной жизни - погружённая в заботы, в одиночество,
в ожидание мужа, который уходил в рейсы на долгие месяцы. Мамина жизнь тогда
казалась словно занавешенной полупрозрачной вуалью - не тьма, но и не свет. И от этого Лене было холодно.

Не от супа, не от батарей, а от того, что мама была рядом и одновременно где-то далеко. Она как будто старалась любить, как умела, но сама оставалась сиротой среди собственных забот. Сиротливо было и Лене.

Особенно остро Лена чувствовала это, когда рядом был брат. С ним мама была другой - мягче, ближе, теплее. И хотя Лена понимала, что это не нарочно, мама, конечно же ее сильно любит, ей отчего-то было больно. Как будто её обошли стороной, как будто в чём-то она не дотянула.
Женская интуиция -удивительная сила. Это не просто чутьё, не магия, а древний радар, встроенный в саму ткань женской природы. Когда внешне всё кажется благополучным, именно она тихо шепчет: «Стой. Присмотрись. Здесь что-то не так».
Женское сердце улавливает не слова, а то, что между ними: неуловимый холод в голосе, долю секунды паузы перед ответом, тень безразличия...
И тогда, почти незаметно, внутри оседает мысль: «Наверное, я не та, кого
выбирают». Оседает тихо, как семя в промёрзлую землю. Оно не прорастёт сразу.
Но однажды даст горькие ростки.
А между тем Леночка росла девочкой впечатлительной, тёплой, мечтательной.
Она всегда старалась быть хорошей. Такой, чтобы мама заметила.
Каждое утро семилетняя Лена аккуратно застилала постель, убирала игрушки, и
даже мыла чашку за собой. Никто этого не просил, просто она думала может быть
тогда мама улыбнётся ей так, как улыбается брату.
Сережа был младше на два года. Живой, шустрый, шумный. Его вечно забытая за
порогом шапка вызывала у мамы только добродушное «Ой, Серёжка, опять бегом
выбежал».
А вот если Лена забывала тетрадку или не доела суп, то голос мамы становился
резким. "Сколько можно! Ты же уже взрослая, будь ответственнее."
На кухне запах жареных котлет. Мама накладывает ужин. На тарелке Лены два
средних кусочка. Серёже достаётся самый большой. Лена молчит. В животе тихо
урчит, но она не скажет ни слова. Просто отодвигает вилку и смотрит в окно.
Мама садится рядом.
-Серёженька, как дела в школе? Пятёрку по математике получил?
-Ага! -гордо отвечает брат.
-Молодец. Вот у меня сын -настоящий умница.
Лена засовывает руки под стол.
- А я сегодня прочитала целую книгу. Мне даже библиотекарь сказала, что я
быстро читаю, - радостно похвасталась Лена
Мама словно не услышала. Или сделала вид. Взяла пустую миску, пошла к плите,
и, стоя к Лене спиной, только бросила через плечо:
-Ну, читать — это, конечно, хорошо, но только книгами сыт не будешь.
Лена поджала губы. Где-то внутри сжалось и сердце. Она опустила глаза на
тарелку, котлеты остывали. Хотелось, чтобы мама посмотрела, улыбнулась, сказала: «Горжусь тобой». Но взгляд её был только для Серёжи.
Она молча доела ужин, тщательно жуя каждый кусочек, как будто пыталась
проглотить не еду, а ком в горле. На душе было пусто и прохладно.
Позже, лёжа в кровати, она накрылась с головой и долго смотрела в темноту, как
будто пыталась найти в ней ответ: Почему Серёжа -«умница», а я -«будь ответственнее»?
...Несправедливо и обидно.