Часть него

Обычно в подвале София бывать любила. Малышка, столь любопытная до всего вокруг, с нескрываемым восхищением снова и снова залезала туда даже вопреки мягким упрекам отца "не суваться".

Воздух в подвале был неподвижным практически всегда, густым и тяжёлым, пропахшим пылью, ржавым металлом и едким, лекарственным запахом, что въелся в стены и, кажется, даже в самый камень пола. Она этот запах любила. Несколько редких лампочек под низким потолком, закованных в проволочную клетку, отбрасывали дрожащие желтые блики на самые разнообразные предметы мебели и работы, расположенные по всему помещению то тут, то там, превращая их в подобие орудий пыток: несколько темных цепей, свисавших с балок, медицинские каталки с ремнями, несколько коек с грубыми матрасами, а вдоль стен стояли в ряд несколько темных гробов самых разных размеров.

Но сильнее всего выделялась клетка.

София в последнее время частенько стояла возле нее, появившейся в тот день, когда в последний раз приезжали папины друзья.

Огромная, сварная конструкция из арматурных прутьев, она стояла подле стены, словно тюремная камера в миниатюре. И внутри, на голом матрасе, лежал он — Джон. Его облик пугал и завораживал: серая, будто пеплом присыпанная кожа, острые, неестественно вытянутые уши, торчащие из-под спутанных каштановых волос. Лицо, когда-то довольно-таки симпатичное, теперь обезображивали огромные клыки, выступающие из-под искаженной губы. Но самое жуткое — его глаза. Ярко-красные, как два капля свежей крови, они горели человеческой, всепоглощающей мукой, иногда превращаясь в звериную безумную ярость. Речь была полна низкого, идущего из самой груди рычания, но слова оставались членораздельными и внятными.

Прямо перед клеткой, не проявляя ни капли страха, словно перед витриной с диковинной игрушкой, стояла София. Девчушка в синем платьице, которое казалось единственным относительно чистым пятном в этом мраке. В руках она сжимала потрепанного плюшевого зайца, прижимая его к груди.

-София... Открой... - Голос низкий, хриплый, с рычащими нотами, будто камень, скребущий по металлу. - Прошу... Ты же знаешь меня...

Он медленно, с видимым усилием, протянул руку с длинными, изогнутыми когтями сквозь прутья клетки. Пальцы дрожали, едва не касаясь холодного металла, но тут же, с резким движением, он отдернул ее назад, сжав в кулак. Казалось, он боролся не с замком, а с невидимой силой внутри себя.

София чуть наклоняет голову в бок, рассматривая существо, некогда бывшее хорошим знакомым человеком:

-Нельзя вас выпускать. - Качает головой девочка, произнося это удивительно спокойным и немного поучающим тоном, будто она объясняет что-то непонятливому щенку. Так могут говорить только дети. - Папа не разрешаете. Скоро дядя Линч вернется. Я слышала, как он папе, что знает, где достать лекарство. Вы скоро поправитесь. - Она мягко улыбнулась, поправляя очки с перемотанными в нескольких местах душками. - Потерпите немного, дядя Джон.

В ее широких, ясных глазах не было ни страха, ни сострадания - лишь живое, непредвзятое любопытство. Она изучала его, пожирала изумрудным взглядом, точно изучала редкое насекомое, запертое в банке.

Сверху, приглушенно, сквозь толщу перекрытий, донесся бас — голос Винсента.

-София! - Старший Харт ходил по помещению, стараясь найти дочь. - София, где ты? Надеюсь, ты не в подвале! Я тебе запретил спускаться вниз!

Девочка вздрагивает, на мгновение отрывая взгляд от Джона, словно возвращаясь из другого мира в реальный, поднимая взгляд зеленых глазок к потолку, точно следя за передвижением сквозь камень.

-Мне надо идти. - Она мотнула головой, и два черных хвостика качнулись из стороны в сторону. - Выздоравливайте, дядя Джон.

Она разворачивается, и ее маленькие шажки, отдающиеся эхом по сырому бетону, быстро затихают на скрипящих ступенях лестницы. Джон закрывает свои красные глаза и с тихим, полным отчаяния стоном откидывается на матрас. Его тело содрогается в немом рыдании, плечи напряжены, а сжатые кулаки упираются в виски.

Тишина, наступившая после ее ухода, казалась громче любого крика и была наполнена тягостным запахом лекарств, тления и несбыточной надежды. Громкое рычание раздается во подвалу. Джон ударяет ногами по прутьям.

***

Воздух в квартире Лили был полной противоположностью подвальному удушью, которое въелось в память, — легкий, теплый, наполненный ароматами готовящегося ужина: сладковатым запахом запекающегося мяса, пряностями и чем-то ванильным, наверное, от пирога. Или так пахла хозяйка этой квартиры, и раньше он этого просто не замечал? Мягкий свет торшера и настенных бра окутывал гостиную уютным золотистым сиянием, отражаясь в полированных поверхностях мебели и ложась теплыми бликами на паркет.

На кухне, что-то тихо мурлыкая в непривычно прекрасном настроении, возилась Лили. Ее силуэт вырисовывался в такт размеренным движениям — помешивала что-то в кастрюле, пробовала, поправляла прядь волос, убирая за ухо. В гостиной на широком диване, развалившись как тюлень, восседал Лукас. Мальчуган с азартом размахивая руками, вел свой рассказ.

-...А он тут как дернется, как прыгнет! Мяч - хвать! И прямо в самые ворота! А Миронов- Его вратарем, я говорил, выбрали? Миронов просто рот открыл и стоит! Ха-ха! Мы выиграли! Представляешь?

Линч, расположившийся за столом, с добродушной улыбкой внимал этому потоку слов, кивая в такт и поддакивая, иногда что-то уточняя, переспрашивая. Вся эта картина дышала таким миром и покоем, что казалась нерушимой.

На балконе, прислонившись спиной к холодному стеклу двери, стоял Джон. Он смотрел на эту безмятежность словно через толщу воды - видимое, но недосягаемое. Он выглядел почти нормально: серая кожа приобрела привычный телесный оттенок, уши, имеющие едва заметную заостренность, скрывали неаккуратно подстриженные волосы, а глаза были привычными, серыми, скрываемыми за привычными линзами очков. Он был одет в простые джинсы и свитер, но его поза - скрещенные руки, напряженные плечи - выдавала чужеродность, островок тревоги в этом море безмятежности.

Тихо, словно боясь спугнуть, приоткрылась балконная дверь. На пороге возникла Лили с двумя кружками в руках, от которых поднимался легкий пар.

-Не замерзнешь? - Девушка протянула парню кружку. - Осень уже, по ночам совсем холодно... Согреешься.

Джон вздрогнул, оторвавшись от созерцания огней города, и машинально принял кружку. Он прекрасно слышал, что она вышла, но почему-то все равно испугался. Он не пил, просто смотрел, как дрожит, растворяясь в воздухе, теплый пар от кружку, сжимая гладкую керамику так, словно это был якорь, удерживающий его в реальности.

-Спасибо. - Он ответил чуть сипло и негромко прокашлялся, стараясь вернуть свой обычный тон. - Нет, не замерз. - Шатен говорил негромко, не смотря на хозяйку квартиры. - Просто... немного душно. От духовки, наверное.

Лили прислонилась к косяку двери, обхватывая кружку обеими руками:

-Я так рада, что ты снова с нами, Джон. Линч сказал...Что ты на одном из дел серьезно заболел че-то... Непонятным. Рада, что все худшее позади. И будь... Осторожнее в будущем. - Она чуть стушевалась, спешно дополняя. - Лукас сильно переживал.

У Джона внутри все сжалось в тугой, болезненный комок.

-Да... - Джон горько усмехается уголком рта. - Линч... Он сделал, казалось бы, невозможное...

Он отвел взгляд от кружки, направляя его куда-то в ночь, где зажигались и гасли огни далеких машин, будто рой светлячков. Его пальцы сами собой, почти бессознательно, сжали край свитера.

-Но даже так тебя что-то тревожит, да? Ты с тех пор... другой. Замкнутый. Будто все время ждешь подвоха. Непривычно... - Она чуть поджимает губы, стараясь правильно подобрать слова. - Тихий

-Просто привыкнуть не могу. - Джон говорит довольно тихо. - Эта... "Болезнь" оставила след. Скажем так, реабилитация все еще продолжается.

Это не была ложь. Но это была и не вся правда. Правда пряталась глубже, затаилась в самой крови, о которой он сейчас с ужасом думал.

-Все будет хорошо. Главное, что ты вернулся. - Она протянула руку и неуверенно положила ее на плечо писателя. - Мы все ждали твоего возвращения. Особенно Лукас. Он без тебя скучал ужасно.

Джон замер. Ее ладонь была теплой, почти горячей. Он чувствовал это тепло с мучительной остротой даже через теплые нити свитера. Он негромко усмехнулся, едва заметно расслабившись.

И вдруг, поверх обычных звуков, до него донесся другой, навязчивый и тихий, будто далекий барабанный бой - ритмичный, живой. Уже хорошо знакомый. Стук крови. Чужой крови. Шатен почувствовал, как под кожей заныл, зазвенел знакомый, ужасный зуд.

Джон вздрагивает, морщится, резко и громко выдыхая:

-Я просто очень устал. Все нормально. - Он сжал зубы, вновь напрягаясь, стараясь отвлечься. - Дайте мне еще немного времени.

Лили чуть удивленно приподняла брови и поджала губы, чувствуя неловкость в собственных действиях.

-Конечно, как скажешь. Столько, сколько нужно. Не простудись только. И... Ужин почти готов.

Она развернулась и зашла обратно в квартиру, оставив дверь приоткрытой. Джон ждал, пока ее шаги не стихли в гомоне голосов и звуков монотонно болтающего на заднем плане телевизора.

Джон сжал зубы, раздраженно шумно выдохнув. Отставив кружку на внешний подоконник, сжал руками перила балкона. Затем медленно, с нарастающим ужасом, словно сапер, приближающийся к бомбе, провел кончиком языка по верхним зубам, скользнув по острым клыкам.

И замер.

Там, где должны были быть лишь чуть заостренные, но человеческие зубы, лишь едва привлекающие внимание, плоть языка ясно ощутила острые, как отточенные иглы, неестественно большие для человека клыки. Они не выпирали, как в ту ужасную пору, но они были. Они были частью него. И он даже почти принял такого себя, почти научился контролировать.

Лекарство Линча не излечило его. Оно лишь загнало "болезнь" вглубь, подавило симптомы, замаскировало чудовище под человека. Но, быть может, чуть позже с опытом он научится пользоваться своей "вампирской сущностью" полноценно. Хотя он весь и есть эта сущность.

Его глаза, полные серого обреченного понимания, уставились на теплый, гостеприимный свет гостиной, где смеялся мальчишка, столь дорогой его сердцу, где готовила еду та, за чье сердце он то и дело боролся, где его лучший друг, коим писатель столь дорожил, слушал детские байки. Он был в безопасности, притворившись одним из них. А они — в смертельной опасности, даже не подозревая об этом.

Он сжал холодные перила балкона так, что побелели костяшки пальцев, и тихо, в полное никому не слышное пространство ночи, прошептал:

-Простите меня...

Тяжело вздохнул, стараясь упокоиться, чтобы клыки приняли более естественный вид, перед тем, как вернуться в квартиру.