Глава 5

Наглый мужчина не успел докончить фразу, как Матео повернулся к нему так тихо и медленно, что все в радиусе пары метров словно замерли. В его глазах было не просто раздражение — там пряталась холодная, продуманная угроза. Мужчина, по‑видимому, не привык к тому, что кто‑то ставит его на место, даже тонко и изящно.

— Ты забыл, с кем разговариваешь, — произнёс Матео ровно, без повышения голоса. Это было не приглашение к спору, а констатация факта.

Хитрый ухмылка на лице наглеца сменилась на напряжённую улыбку, которой отчаянно не хватало искренности. Он сделал шаг назад, и будто бы невидимая стена опустилась между ним и Матео. Несколько человек вокруг переглянулись, кто‑то притормозил разговор, кто‑то сделал вид, что ему неинтересно, но воздух был пропитан страхом и любопытством.

— Прошу прощения, — пробормотал тот, стараясь спасти лицо. — Я имел в виду ничего такого.

Матео кивнул, как будто и не было никакой драмы. Но мы оба знали: это была демонстрация силы. Его жесты были аккуратны и контролируемы, но каждый из них говорил: заступиться за свою «вещь» он умеет и умеет слишком хорошо.

После этого инцидента вечер пошёл по стандартной программе — улыбки, легкие разговоры, тосты. Но мне казалось, что остальные пары взглядов теперь измеряются не просто интересом, а бо́льшим — они видели не жениха и не невесту, а чью‑то помеченную территорию. Это удушало и одновременно странно заводило — ощущение, что ты ценна настолько, что вокруг тебя плетут заговоры и считывают стратегию.

На обратном пути в машине было тяжело дышать. Мы ехали молча. Матео держал руку на моём бедре, не сжимая, но и не отпуская. Этот жест был как заявление: он рядом, и это моя страховка — и одновременно клетка.

— Ты могла вызвать скандал, — тихо сказала я, не отводя взгляда от окна, где ночь растянулась гладким бархатом. — Не всем нравится, когда ими распоряжаются.

Он посмотрел на меня быстро — взгляд был мягче, чем на приёме, но всё равно в нём пряталась стальная нота.

— А тебе это нужно? — спросил он без натянутой вежливости. — Чтобы кто‑то решил, что ты свободна играться с кем угодно?

— Свободна? — я рассмеялась без улыбки. — Ты правда считаешь, что я игрушка? Что я согласилась на это ради красного слова «контракт» и что теперь мне неважно, как меня воспринимают?

— Не так, — он опустил руку, прикрыв ладонью мою, как будто хотел удостовериться, что я рядом. — Ты не игрушка. Ты — мой гарантийный актив. И я не позволю, чтобы кто‑то мерился силой, касаясь того, что принадлежит мне по документам и по факту.

Я отдёрнула руку чуть быстрее, чем нужно, и сказала резче, чем планировала:

— По документам ты — мой муж. По факту — мужчина, который вчера пытался запугать мою семью. Я не буду подстраиваться под твою ревность и диктат. Я согласилась ради семьи, а не для того, чтобы быть чьей‑то витриной.

Он не ответил сразу. Машина ехала по просёлочной дороге, и свет фар мелькал в лицах деревьев, как мигающие свидетели нашей размолвки. Когда он, наконец, заговорил, голос был тихим и странно уязвимым.

— Я не умею иначе, — признался он почти шёпотом. — Моя работа — защищать. И когда ты рядом, я перестаю думать о бизнесе и начинаю думать о тебе. Это пугает меня. Поэтому я стараюсь держать всё под контролем. Мне кажется, что так меньше риска.

Я повернулась к нему и увидела человека, за маской которого вдруг мелькнуло что‑то человеческое — усталость, одиночество, страх потерять контроль. Это было неожиданно, и, если честно, немного жалко.

— Ты боишься, — сказала я мягко. — Боишься потерять власть? Или боишься, что любить — это слабость?

Он чуть дернулся. Лицо его стало жестче.

— Любовь — это не слабость, — буркнул он. — Но в нашей сфере любовь часто приносит смерть. Я не готов терять тебя.

Молчание снова опустилось между нами, но теперь оно было не враждебным — скорее напряжённым и полным возможностей. Я ощутила, как в моей груди что‑то сжимается и разжигается одновременно. Мы оба знали, чем может закончиться этот путь: предательство, боль, кровь. И тем не менее в этом же сознании росла и другая мысль — что быть рядом с ним можно и несмотря ни на что.

Когда мы подъехали ко входу виллы, Матео удержал мою руку, чтобы помочь выйти. Над головой раздался лёгкий свист ночного ветра, и я поймала себя на мысли, что хочу остаться у него рядом, не потому что мне предлагают безопасность, а потому что это чувство — иначе.

Внутри было тепло. Дверь в нашу спальню была заперта, но я слышала, как за ней кто‑то тихо шагнул — возможно, горничная убирала последние вещи. Мы остались наедине в коридоре, и этот момент тянулся, будто растянутый силиконовый кадр из фильма.

— Ты хочешь, чтобы я вышел? — спросил он тихо, голос звучал как предложение, а не указание.

Я сглотнула. На грани усталости и раздражения запах его парфюма стал почти наркотическим. Я сама не знала, зачем делаю то, что сделала дальше: вместо того чтобы послать его и закрыть дверь на ключ, я шагнула к нему и прижалась лбом к его груди.

— Нет, — сказала я честно. — Я хочу, чтобы ты остался.

Он замер, а потом осторожно опустил руку мне на талию. Это было не то контролирующее прикосновение, которым он оперировал в присутствии других. Это было простое, почти робкое прикосновение мужчины, которому доверяют.

— Тогда останусь, — ответил он и провёл рукой по моим волосам.

Мы вошли в комнату. Свет был приглушён, в комнате оставались только мягкие отсветы уличных фонарей. Я заперла дверь сама — как будто демонстрировала ему, что у меня тоже есть выбор и я им распоряжаюсь. Он не возражал. На кровати оставались следы того, что здесь недавно кто‑то был — аккуратно сложенные подушки, лёгкое благоухание чужого одеколона. Это напомнило мне, что мир Матео полон женщин, сделок и ролей. Но сейчас, в этот момент, я не могла думать о прошлом.

Он подошёл так близко, что я почувствовала тепло его тела на своих щеках. Его дыхание было ровным, а взгляд — немножко растерянным, как у человека, который не уверен, разрешено ли ему что‑то такое делать.

— Я обещал, что не трону тебя без согласия, — прошептал он. — Ты всегда можешь сказать «нет».

Я посмотрела ему в глаза. В них не было насмешки, не было приказа — был вопрос, требующий честного ответа. И в этот момент мне вдруг стало важно не играть роль, а быть собой. Мне хотелось разобраться: где заканчивается роль и начинается настоящее.

Я наклонилась и поцеловала его.

Это был не импульсивный поцелуй, а выбор. Мягкий сначала, как прикосновение, но быстро превратившийся в огонь.

Его губы ответили на мой по‑настоящему, с той самой силой и аккуратностью, которые я раньше замечала в его деловых жестах. Он прижал меня к себе, но не грубо — скорее как человек, который боится испортить хрупкую вещь и одновременно желает её удержать.

Поцелуй перестал быть деловой маской и стал чем‑то личным. Я чувствовала, как у нас между собой меняется баланс: из игры это превращалось в желание, и мы оба это чувствовали. Когда я отстранилась на пару секунд, он улыбнулся — редкая, тёплая улыбка, которую я видела только однажды раньше, в момент моего согласия.

— Если хочешь, мы можем остановиться, — сказал он тихо, держа мою руку у своего сердца.

— Не хочу, — ответила я, и в голосе моём не было сомнений.

Он провёл руками по моей спине, опускаясь ниже, и мне стало жарко даже от одного прикосновения его кожи к моей. Я не буду описывать дальше то, что случилось в нашей спальне. Это было между нами — бурей прикосновений, шепотов, открытий и тихих смехов, и это было настолько интимно, что слова кажутся бледными. Скажу лишь, что это было согласованно, мощно и оставило после себя чувство, похожее на след оставленного огнём.