I. - Ветер Изменений

1469 - 1471 гг.
Провинция Сагами, развивается самурайский класс.

В багряном свете заката, который медленно и легко погружал мир в славную негу, маленькая деревушка Суйген запряталась в тени высоких и могучих гор. Местные жители, следуя многовековым традициям, собрались на площади, чтобы встретить вестника из далекого клана «Такэда» — одного из самых могущественных и известных самурайских кланов в Японии. Среди них был Хван Хёнджин, чье сердце жаждало приключений и славы, чье сердце учащенно билось лишь от одного слова про самураев, он горел этим делом.

Обычно молодой человек, который стремился стать самураем, начинал обучение с раннего возраста. Он обучался искусству фехтования, верховой езде, стрельбе из лука и другим военным навыкам. Также важным аспектом было изучение философии самураев, особенно идей самурайского кодекса Бусидо.  В процессе обучения юноша обучался различным аспектам жизни самурая, включая этикет, культуру, искусство и стратегическое мышление. Роль наставника была ключевой в этом процессе. Самурай должен быть верен своему кодексу, верен своему клану и наставнику. Каждый юноша, который решается на столь благородное вынесение, обязан быть славным воином, защитником своего отечества и народа. Когда ученик достигал определенного возраста, а именно — подросткового, примерно пятнадцать или семнадцать лет, он должен был пройти испытания, чтобы продемонстрировать свои навыки и готовность быть великим самураем, который никогда не побоится отстоять честь своей великой родине, отдав за нее свою самоличную судьбу и жизнь.

Мастер держал длинную и крепкую, самурайскую катану в своих руках, не боясь держать ее за клинок из твердой стали. Катана была для каждого самурая как оберег, как его символ. Для каждого бесстрашного юноши изготавливалась аутентичная модель великого самурайского меча, с значительным мастерством. Ношение этого меча было привилегией, доступной только самураем, подчеркивая их высший статус в обществе. Это было не просто орудие, а объект, обрамленный неизмеренной историей. К катане, великому мечу благородных самураев, юноши должны были относиться с честью и величавостью.

— слушай внимательно, парень. — в плечо Хвану прилетает негаданный удар, из за которого его мгновенно накрывают воспоминания о каждой прочитанной и зазубренной строчке древнего Кодекса Бусидо, переполняя сознание яркими образами самурайской чести и благородства. Каждая заповедь, казалось, оживает. Хван Хёнджин чувствует, как его сердце наполняется решимостью, а силы нарастают, позволяя ему встать на защиту своего честного достоинства. Он медленно опускается на колени, нещадно ударяясь ими о холодный и мокрый от недавно прошедшего дождя асфальт. Холод проникает в его мысли, словно ледяные иглы, впиваясь в самую душу.

Торжественный голос выбил парня из мыслей.

— Сейчас, в этот священный миг, я Ли Дон Ук, принимаю тебя в мир воинской чести. Прими мой меч и обрати его силу великую в свою защиту. С каждым твоим взмахом ты будешь обретать мудрость своих предков, с каждым принятым усилием твое сердце будет наполняться доблестью и достоинством. — Мастер делает паузу, вдыхая в свою грудь приятный воздух славной и тщеславой страны. — Будь смелым, но не жестоким; никогда не забывай, что истинная сила твоя заключается не в оружии славном, а в твоей способности управлять своим сердцем и разумом. Помни о Кодексе Бусидо — чести, верности, сострадания, и  ума. Поступай мудро, чтобы твое имя осталось в памяти и сердцах потомков. — Мастер недолго молчит, делая нудные паузы меж своими высказываниями, словно безмолвным искусителем, тщетно пытаясь найти нужные слова в обширных глубинах своего столь богатого словарного запаса. В его взгляде, полном загадки, отражается прекрасный солнечный свет, а сердце, словно ударное молоко, колотится в ожидании вдохновения. Он медленно проходит взглядом по собравшимся, наблюдая за их живыми лицами, полными надежд и смятений, и каждый миг тишины звучит как трудноискового мелодия, застывшая на грани ожидания. Тишина очень напрягала каждого.

— С этого момента ты — самурай, хранитель порядка в этом мире. Пускай дух предков твоих проведёт тебя по этому сложному, но честному и славному пути. С поклоном и уважением примите свою судьбу, смелый юноша. Да хранит тебя ветер, доблестный парень. — Мастер отдал катану в руки Хвану, поклонившись с глубоким уважением, а затем, словно призрак, молча удалился в тень, оставив юношу наедине с его судьбой и сотней зрителей, которые все так же завороженно наблюдали за смятенным Хваном. Мастер верил в то, что Хван Хёнджин, обладая умом, острым, как лезвие его новой, идеально заточенной катаны, способен разобраться со всеми обстоятельствами, которые неожиданно обрушатся на его хрупкие, еще не до конца окрепшие самурайские плечи. Мастер знал, что путь юноши будет тернист и полон испытаний, но в его глазах светилась искра решимости, завораживающая и вдохновляющая. Эта искра придавала гордость за будущего самурая, за будущего доблестного воина Японии.

Каждый шаг, каждый взмах этой великолепной катаны был не просто движением — это была часть древнего танца, предававшего смелость и силы. Хван ощущал тяжесть металла в своих руках, осознавая, что теперь он не просто ученик преемника, но и великий воин древнего наследия, связывающего его с многими поколениями. Он долгое время молчал, погруженный полностью в свои мысли. Люди не смели расходится, пока Хван не решится уйти сам с этого места. Сейчас Хёнджин, теперь уже самурай Хван, погружен в свои мысли. В голове всплывают силуэты людей, которые его всегда поддерживали при новых начинаниях. Он всегда горел делом самураев и их жизнью, ведь он чувствовал, что эта стихия и история принадлежат именно ему. Он чувствовал, что его заберет этот невиданный мир с собой и больше не отпустит его, если сам Хван этого не захочет. Он много тренировался, чтобы стать самураем, мужем чести, олицетворением истинной силы и преданности. Каждый день Хван Хёнджин поднимался с рассветом, когда утренние лучи солнца мягко освещали пустые залы покоев, и отправлялся на тренировочные площадки, где чистый воздух и резвый, как невидимая сила ветер, наполнялись звуками пока еще деревянных, тренировочных клинков, скользящих по воздуху, и отголосками строгих наставлений учителей.

— я смог?... — Задает сам себе вопрос Хёнджин. Ему не верилось в то, что он действительно стал тем, о ком раньше читал только в древних потрёпанных книжках, завороженно восхищаясь их смелыми подвигами и благородными поступками. Он стал самураем — защитником чести и бесстрашным воином.

Из многолюдной толпы, скопившейся за все это время, вдруг появляется молодой человек. Неужели он бессмертный? Он медленно, с определенной настойчивостью, хлопает в ладоши, и звук разносится в округе, словно эхо из далекого прошлого. Этот парень был довольно высок для нынешнего времени. Он был знатно одет и скорее всего, как показалось на взгляд Хвану, имел хороший чин в обществе самураев. Парень продолжает. Он надоедливо хлопает, будто специально хочет высосать все терпение, простак.

— Браво, Хван. — Из уст этого паренька доносится неприятный и хриплый голос, резкий, как ледяной ветер, который обдал их новой волной холода в этот момент. Его звуки словно натягивают натертую струну, вызывая дискомфорт, который проникает в самые глубины сознания. — Браво. Ты поразил мой разум.

Что он несет?

Хёнджин замер, не решаясь перечить этому юному дерзкому пареньку. Словно витающие в воздухе тени предчувствий навевали на него страх — он интуитивно понимал, что любое слово, произнесенное им, может привести к непредсказуемым и, возможно, очень несладким последствиям. Их взгляды встретились, в каждой капле этого мгновения читалась напряженность, будто страх? Страх был лишь в глазах Хёнджина, неизвестный был совершенно спокоен, будто только он контролирует ситуацией на данный момент, только он здесь правит всем. Вокруг них жизнь неумолимо продолжалась: люди медленно разбрелись по своим делам, но в этом шумном потоке суеты царила атмосфера предстоящего нежеланного разговора. Лица проходящих мимо отражали самые разные эмоции — усталость, спешку, безразличие, но их внутренний мир и разум оставались вдали от этого напряженного диалога глаз. Только глаз, ничего более.

Катана медленно спустилась на асфальт с рук Хёнджина, мгновенно падая на него с звонкой тональностью металла.
Прикосновение её к земле прозвучало как тихий, но проникающий звенящий аккорд, наполняя воздух мелодией благородного металла.. Хёнджин почувствовал, как его сердце забилось чаще, как будто оно тоже осознало всю серьезность ситуации. Он крепко сжал свои кулаки, в то время как ветры перемен неслышно шептали что-то несуразное, непонятное. Они шептали то, что не дано понять обычным людям. Шептали на своем языке.

— кто вы? почему вы... — Хван сделал паузу. Он задумался, ведь действительно не хотел допустить ошибку в своем составленом только что предложении. Это будет позором, стыдом. — аплодировали мне?

— Ты чудной. Чудной и до жути интересный парень. Что-же ты забыл в самурайском деле, юноша? Ты уверен, что тебе по зубам столь величавое дело? — Парень произносит это с горьковатой ноткой сарказма и глухой ненависти, звучащей в его все ещё хриплом голосе, как печальная мелодия, подчеркивающая всю глубину его полного раздражения. А еще, его глаза... выдавали много чего. Много чувств и информации.  — А аплодировал я тебе... просто так, поверь мне. Ты не то чтобы рассмешил меня, но и поразил, как я выразился ранее. Знаю я тебя, давно...

Он знает меня? Откуда?

Разве он не узнал меня только что, когда меня торжественно посвящали в самураи? Что за странный парень, с его непостижимыми мыслями, скрытыми за лукавым взором?
Слова, будто застывшие в горле, не желали покидать губы Хвана Хёнджина, даже несмотря на его настойчивые попытки выдавить хоть что-то из себя. Его отчаянные усилия лишь вызывали мешанину эмоций, которая проглядывалась в смеющемся взгляде молодого человека. Его уголки губ изогнулись в улыбке, а глаза выдавали усмешку. Этот смех, яркий и беззаботный. В этот момент Хёнджин ощутил, как его внутренние переживания словно сливаются с окружением. Слишком странное ощущение, чтобы испытывать его впервые.

— извините, но.. — Хёнджин сумел выдавить из себя хоть что-то, но его тут-же перебивают. Это очень неприятно, хочется в этот же миг закрыть свой рот и раствориться в воздухе.

— давай без «но», хорошо? общайся проще, — Из уст юноши вырывается кашель, такой неприятный звук. Словно по ушам чем-то очень острым порезали. Словно кто-то развернул звуковую мембрану, оглушая окружающих гнетущим дискомфортом. — Я Ли Минхо, так меня и зови. Мне не нравится, когда люди не соблюдают дисциплину. Можешь конечно использовать и звание мое в придачу, но это необязательно. Главное по имени и фамилии.

Хёнджин поморщился, его лицо искажалось в гримасе отвращения. Он не любил это все — задушевные разговоры и эти запугивания со стороны Ли, которые звучали так же противно, как скрежет металла о металл. Хочется взять и плюнуть в лицо этому самодовольному парню, который считал себя вправе вершить судьбы других, как будто они всего лишь пешки в его бессмысленной игре.

С одной стороны, он обязан был подчиняться Ли, ведь тот, с высоко поднятой головой и важным видом, занимал неимоверно высокий чин, а талант манипуляции имел в крови. Ли Минхо использовал все свою харизму и власть, чтобы подавить любого, кто осмеливался возразить ему. Но с другой стороны... Хёнджин чувствовал, что он испытывал острое неудовлетворение — необходимость не просто подчиняться слепо, но и бороться за свою индивидуальность и право на свободу выбора. Видимо, ему даже нельзя открывать свой рот в сторону Ли Минхо.

— замолчал? — Этот голос выбивает Хвана из раздумий.

— нет, Ли.. — Хёнджин скудно молчит и кусает губу, видно, боится. Почему боится? Потому что на ровном месте позабыл имя этого человека. — Минхо. — Разум не стал подводить Хёнджина, а то мало ли что произойдет, вдруг разгневается Ли Минхо.

— пошли чай попьем, надо много что обсудить. —Взгляд Ли задержался на катане, безжизненно лежащей на холодном асфальте, что для Минхо было совершенно недопустимо. Его сердце, словно острый нож, закололо при этом зрелище: как мог самурай так безразлично относиться к своему священному оберегу, к этому великому орудию, способному как наделить славой, так и унести жизнь? Недопустимо, просто недопустимо.

— катану подними, и чтобы я больше этого никогда не видел.