9. Свет, что никогда не угаснет

Все, что я сделал бессмысленно. Всё пустота. Из моей руки выпадает банка пива и грохается об пол. Вокруг таких еще раскидано около пяти. Алкоголь – херня! Он не помогает. Что алкаши в нём находят? Ну вот бухой я, и что дальше? Я продолжаю думать. Продолжаю мыслить. Реальность не меняется, сколько градусов я в себя не заливаю. Так глупо, так глупо, так бессмысленно. Сколько мне нужно выпить, чтобы сдохнуть? Еще литр, два? Но ведь все так хорошо начиналось. Почему сейчас, когда я натворил столько дел?

Сегодня днём, после лекции, фрау Ларсен попросила меня задержаться на минутку. Я зашел в её кабинет, она, как обычно, предложила чаю. Я сразу почувствовал, что-то не так. Атмосфера в кабинете резко изменилась. Если обычно тут всегда было солнечно, то сейчас будто сумрачно. Кабинет всегда был маленьким, но только сейчас он стал тесным.

– Что-то случилось? – спросил я, лукавя, ведь знал же, что что-то случилось.

– Да, Фред, – ответила Ларсен, – случилось. Нам нужно поговорить насчет твоего фильма.

– Что не так? Мы вроде бы все исправно делаем. Съемки идут, сценарий уже почти дописан. По крайней мере, для первой половины фильма все готово.

– И это хорошо, правда хорошо. Вот насчет сценария нам и нужно поговорить. Видишь ли, случилось нечто, что происходит крайне редко. Руководство института заинтересовалось деятельностью нашей кафедры. Они решили проверить всё, включая сценарии, предоставленные учащимися. И на твой они обратили особое внимание.

– И что сказали?

– Поверь, твой сценарий очень хороший, я сразу увидела в нем интересную мысль...

– А они-то что про него сказали? – от волнения я начал терять терпение.

– Прости, но тебе нельзя снимать фильм по этому сценарию.

– Что? – во мне словно что-то оторвалось внутри. Мир вокруг начал плыть. Я не верил, что слышу эти слова. Происходящее казалось мне странным кошмарным сном.

– Я знаю, что ты, будучи представителем молодого поколения, вкладываешь смысл в несколько иную форму. Но это же артхаус. Боюсь, такой сюжет для нашего институт просто неприемлем.

– Что в нём не так?

– Жестокость, безнадега, алкоголизм и мистика странного сорта.

– Вы словно нашу программу по литературе описали.

– Ну, пойми, Фред. Великим можно, а нам нельзя.

– А в чем измеряется это величие? Почему каким-то мужикам, жившим сто лет назад, можно писать про "жестокость, безнадегу и алкоголизм", а мне нельзя? В чем измеряется величие? Можно сматериться?

– Разрешаю.

– Надуманная хуйня это ваше величие того или иного человека. Те, кого мы сейчас называем великими творцами, когда-то давно слали нахуй таких мудрецов, оценивающих, что можно привносить в творчество, а что нельзя. Они также бухали, снимали проституток, изменяли женам. Сейчас мы называем их эталоном нравственности! Это лицемерие. Тотальное лицемерие. Наше общество всю жизнь врет само себе. И это еще самая мягкая ложь! А те мудаки, что запретили мой фильм, они – самые главные лицемеры! Кто они вообще такие, чтобы судить об искусстве? За жизнь-то, наверное, всего пару книг прочитали!

– Вы слишком распыляетесь. Возьмите себе другой сюжет. Сделайте что-нибудь более... доброе.

– Доброе? Доброе? Да кому нужно доброе произведение?! Мне что кастрировать свой сюжет?!

– Не кричите на меня, Шольц. Не я это решала.

– Да я не на вас, фрау Ларсен, поймите. Мой сюжет столько для меня значит. Я не могу его просто так бросить.

– Я и не говорю вам бросать. Сохраните его, потом, когда станете великим режиссером, тогда и ставьте, что хотите.

– Не стать великим творцом, идя на поводу у тупых стариканов, которые искусства в жизни не видели. Ну не могу я от него просто так отказаться. Просто не могу. Через что я прошел, что я наделал? – Силы начали покидать меня. Метнув взгляд в зеркало на стене, я увидел, насколько бледным стал в этот момент.

– Вы о чем? – обеспокоенно спрашивает фрау Ларсен.

– Не важно. Я не собираюсь делать что-то другое.

– Так вас отчислят, вот и всё, – она явно провоцирует меня.

– Отчисляйте. Давайте.

– Глупости не говорите. Из-за одного отмененного фильма еще никто не умирал. Я знаю, что в вас сейчас играет юношеский максимализм, который, кстати, не должен быть свойственен вашему возрасту, Фред Шольц. Вы человек с жизненным опытом, а потому вы должны понимать, что это не конец вселенной, которая, кстати, не вокруг вашего сюжета вертится. Вы старше всех в группе, а ведете себя как школьник.

– Говорите, что хотите, я не изменю мнения.

– Да мне-то что? Это ваше дело. Просто я беспокоюсь о прилежном студенте.

Я столько сделал для этого фильма, для этого сюжета. Создал тупую несуществующую религию, обратил в неё невинное прекрасное создание. Этель. Её и так жизнь измучила. А я. Я уничтожил её жизнь, совершил над ней психологическое насилие. Ради чего? До этого я тешил себя мыслью, что я всё делаю не зря. Что я иду к своему гениальному сюжету. Вот он, мой гениальный сюжет – нельзя! Иди, Шольц, выброси свои идеи и начинания в мусорку. И что мне теперь с ними делать? Если мне путь назад? Я не могу, мне так плохо. Так плохо...

– Ладно. Простите, что из себя вышел. Я пойду, пожалуй, – сказал я, не в силах продолжать этот разговор.

На выходе из института я встретил Ульрика и Клару.

– Фред, что случилось? – спросили они

– Ничего, – резко ответил имя я и прошел мимо. Ком подступил к моему горлу. Я боялся, что прямо при них расплачусь.

Я шел по улице и думал. Пожалуй, слишком много думал. Мысли мои метаются в сторону от отчаяния и самобичевания, до весьма странных размышлений.

Наше общество всю жизнь врет само себе. Мысль эта сковала мой разум на долгое время, отвлекла от дум о своей жизни. Мы построили наш мир путем бесконечных проб и ошибок. А ошибки имеют свойство накапливаться. Они оседали, застывая подобно зубному камню или камню в почках. Не важно, в любом случае это неприятное скопление.

Как жить, если нас окружают ошибки прошлого, от которых нам почти не избавится? Можно ли сказать, что мы каждый день лжем. В первую очередь лжем сами себе, пытаясь скрыть от себя сталактиты ошибок, которые тянутся к нам своими каменными когтями.

Если думать о том, сколько зла совершило человечества, сколько безумия, можно и самому потерять рассудок. А особенно быстро сойти с ума можно, поняв, что ненависть, агрессия, непонимание сходят не от наших душ, а, в первую очередь от природы. Многие представляют природу, как гармоничную и добрую сущность, но это не так. В природе полно зла, но это еще ладно. Хуже всего осознание, что зло это оправдано. Оправдано в первую очередь выживанием.

И вот мы каждый день создаем себе новую прекрасную иллюзию. Вместо того, чтобы встретиться с проблемами и ошибками прошлого лицом к лицу, мы создаем себе сладкую ложь, говорящую нам, что этих ошибок нет. Это снежный ком лжи. Мы врем друг другу, мы врем себе.

Нам говорят, что первые религии возникли по причине того, что человек не мог объяснить мир вокруг себя. Брехня! Людям, в массе своей, не нужно объяснение мира вокруг. Им насрать на него. Человеку не интересны звезды, под которыми он ходит. Ему не хочется знать, что он возник из той же пыли, что и светило у нас над головой. Человеку не важна жизнь коровы, котлету из которой он ест.

Мы пожираем мир, пожираем себя, пожираем других, но при этом нам просто не интересно знать причины. Те люди, что ищут причины, являются главными противниками религии А потому, нет, религии возникли не из того, что люди пытались объяснить через них мир. Изначальная ложь, породившая веру, была совершенно другой.

Это была первая в истории попытка снять с себя ответственность. Наши жизни настолько коротки, настолько сумбурны, что, если попытаться осознать все это, сойдешь с ума. Куда идти по жизни? Что делать? Как выжить? А если ты ошибся? По незнанию, по другой причине. Ты начинаешь рефлексировать, и эта рефлексия сжигает тебя изнутри.

Человеку не хотелось брать ответственность за свою судьбу. Именно тогда и появились боги, которые все решают за нас. Нам всего-то нужно, что им поклоняться. И всё будет хорошо. Но это не так. Хорошо уже не будет. Не важно, как прожил ты жизнь. Смерть есть забвение. Ничего нет за чертой смерти.

Почему многие атеисты перед смертью обращаются к богу? Да они просто боятся забвения смерти. Они начинают смотреть на свою жизнь и ужасаться. У любого человека будет точно также. Из-за всеобщей лжи самим себе мы не можем прожить жизнь так, как мы хотели. И вот, перед смертью мы осознаем это. И что? Вместо того, чтобы принять правду, мы кормим себя новой ложью. О, никто так не любит ложь, как человек.

Как же неприятно осознавать, что и я такой же. Я врал себе, когда из гордости пошел на спор и создал "религию", я врал себе, когда все больше посвящал в неё Этель, ведь одному в этой религии было бы одиноко. Я врал Этель, врал друзьям. Где это видано? Насколько большой я источник лжи? Я лгал себе, думая, что я инженер. И лгал я себе, думая, что я режиссер? А кто я тогда? Груда мяса, наделенная сознанием. А я вообще человек, или это опять хитрая ложь? Человек не является никем кроме человека. Нельзя ему давать другие мерила. Это лишь порождает новую ложь в её бесконечном потоке.

Как больно думать, как тяжело. Почему мне нужно думать каждую минуту, каждую секунду? Неужели все люди вокруг меня тоже каждую секунду думают? Как им тяжело. Как им, должно быть, тяжело. Как же хочу хоть немного перестать мыслить. Отправить разум на небольшой отдых.

С этой целью я пошел в магазин и накупил там столько алкоголя, сколько смогу унести. И вот я здесь, посреди моей комнаты. Вокруг меня куча банок. Я лежу один в полутьме. Я всегда в итоге один. Как сильно бы я не привязывался к людям, наши пути разные, а я – попутчик в их жизнях. Почему? Да все просто. Это опять ложь. Мы привыкли думать слишком книжными категориями.

Вот есть главный герой (для каждого человека главный герой – он сам). У главного героя есть друзья и враги. Мы подсознательно ищем их в своей жизни. На самом деле мы больше похожи на блуждающих рыб в океане судеб. Так вот, это своего рода комплекс протагониста. Попытка ощутить себя главным героем книги, дабы жизнь не казалась бессмысленной. Мы даже делим свою жизнь на главы, каждый год празднуя то свое рождение, то смену цикла. Кому-то только титров в жизни и не хватает.

Как хочется, чтобы все было совсем не так. Как так получилось, что мы, люди в самом рассвете сил теряем себя, умираем, сходим с ума? Как я хочу, чтобы Дженни была жива, чтобы Лилиан была жива. Как можно умирать таким молодым и прекрасным людям. Как бы я хотел, чтобы мои одногруппники были живы, чтобы Ганс Шнайдер снова нашел свой путь. Чтобы и я нашел свой. И чтобы с кем-то мне было по пути. Соединить нить своей жизни еще с чей-нибудь. Но что я сделал для этого?

А всё, что я сделал бессмысленно. Все пустота. Да что уж там, все, чем я занимаюсь свою жизнь, бессмысленно. Я не делаю мир лучше. Не меняю его. Да и сам не меняюсь. Что останется от меня, когда я умру? Ничего. Ничего не останется. А как тогда люди будут знать, что я вообще существовал? Все, кто меня знали, тоже умрут, некому будет рассказать. Так и случится, будто и не существовало меня.

А был ли я на самом деле? Смотрю на свои руки, а мне кажется, будто они и не мои вовсе. Некого другого человека. Другие руки писали сценарий, другие руки обнимали людей. Не мои. Что скажет мне, что я сам существую? Ночь. Темнота. Никого рядом нет. Я слоняюсь по пустой комнате, затем иду на кухню и беру нож. Разглядываю лезвие. Боль. Если я чувствую боль, значит, я существую. Что это за чувство, страх? Разве несуществующий человек может бояться? Конечно может, ему может показаться, что он боится, а страха и нет никакого, ведь нет и человека. Психологический зомби, имитация сознания.

Подбегаю к телефону с ножом в руках. Дрожащими пальцами набираю, номер. Гудки. Гудки. Затем тишина. Долгая, гнетущая тишина, длящаяся вечность. И вдруг голос.

– Алё... алё? Кто там? Что случилось, зачем звонить так поздно?

– Этель...

– Пророк, это ты?

– Я существую? Прости. Это прозвучит глупо, но я сейчас стою с ножом и готов начать отрезать себе пальцы, чтобы проверить. Но я решил, что сперва можно просто спросить у кого-нибудь. Ну так что?

– Конечно существуешь, – её голос кажется растерянным

– А ты существуешь?

– Да, - полушопотом протягивает она.

– А доказать можешь?

– Если меня не существует, то кому ты читаешь свои проповеди, кого поцеловал на танцах? Я существую. А значит, ты тоже.

– Точно... прости. Не знаю, что на меня нашло.

– Ничего, пророк, я была готова к испытаниям. Помнишь, ты говорил мне, что тебя могут одолевать демоны Города, пытаясь помещать твоему вознесению? Так вот, я поняла. Они прямо сейчас пытаются сбить тебя с пути. Но я тут. Я рядом. Я не дам им тебя обидеть. До самого конца...

– Спокойной ночи, Этель. И спасибо...

Сползаю по стене на пол, отбрасываю нож в сторону и хватаюсь руками за лицо. Я существую, но от этого только хуже. Что я делаю?! Что я творю?! Я свожу с ума отчаявшуюся девушку, кормлю её своими бреднями. Нет человека хуже.

Всю свою жизнь я жил как последний мерзавец. Всё время кем-то притворялся. Прикрывался добротой и позитивом, скрывая свою гнилую натуру. Когда это началось, когда эта мерзость подобно кариесу проникла в меня, пустила корни, разъела до дырок. И вот так я и живу. Днем притворяюсь, что со мной всё хорошо, а ночью начинаю неистовое самобичевание. Зачем? Неужели мне становится легче от того, что я думаю про себя гадости?

А ведь в этом есть смысл. Будто я снимаю с себя ответственность за свою жизнь. Будто осыпая себя оскорблениями я смываю с себя грехи и мне становится легче. Под песню самоуничтожения так сладко засыпать. Я позволяю себе использовать свою жизнь как грязную проститутку взамен становления флагеллантом разума. В какую клетку я себя загнал? А может это лишь первый шаг к тому, чтобы творить любое зло без зазрения совести? Лживая совесть. Неужели я сам в один день стану тем самым великим шизоидом?

Так хочется с кем-нибудь поговорить, с кем-нибудь посоветоваться, исповедаться. Этель? Нет, нельзя, я рискую разбить маску, что я так тщательно создавал. Конрад? Нет с ним я дел больше не имею. Да и если бы я решился, это было бы странно, это было бы неправильно. Аттерсон? Нет он сейчас спит как убитый. Да и неприлично как-то его будить. Клара? Нет не решусь.

Должен же быть хоть кто-то... не хочу быть один. Только не быть один. Не в эту ночь. Ну а с кем? А не с кем. Словно в пустоте, словно погребен заживо. Тяжело дышать. Внезапно меня пробирает приступ кашля, который продолжается несколько минут. Боль телесная хорошо отвлекает от боли душевной. Вот бы выкашлять всю душу и весь разум. Чтобы на полу разлились ошметки личности. Нарисовать бы из них новую картину. Картину нормального человека.

Косой дождь бьет прямо в окно. Капли стекают словно краски. Вижу, как на окне, освещаемом уличными фонарями, вырисовывается образ. Нет, я этого не вижу. Мне бы хотелось видеть. Хотелось бы сойти с ума, чтобы увидеть этот образ. Я могу его только воображать, держать в уме, но ни за что не лицезреть в реальности. Иногда можно притвориться чуть более безумным, чем ты есть. Хотя бы перед собой. Чей же еще образ я могу рисовать, как не образ моей любимой Дженни?

– Привет, Дженни. Прости, что тревожу в столь поздний час. Да, прости, пожалуйста. За столь многое стоит извиниться. Я тогда влетел в твою жизнь как незваный гость. У тебя всегда была моя любовь, которую ты не просила, которая тебе не была нужна, у меня была лишь тоска. Но сейчас у меня есть жизнь, а у тебя есть смерть. Это несправедливо. Лучше бы было всё наоборот. Лучше бы я вообще в тебя не влюблялся. И зачем одинокие лезут к счастливым парам? Меня как-то спросили об этом. Наверное, хотят хотя бы погреться около очага счастья. Но это всё неправильно, я и сам понимаю.

Прости, я жил как последний мерзавец, как последний урод. Но я никак не пойму, как же так вышло. Я всегда думал, что иду правильным путем, путем, который указало мне мое сердце. Как так получилось, что я на нём заблудился. Попал в черные удушливые топи. Я в чем-то себе очень сильно вру. Причем, постоянно. Но я во всём разберусь, обещаю, Дженни. Мне нужно убрать всё лишнее из своей жизни, всё лживое. Провести уборку в комнатах. Начну с начала, стану новым чистым Фредом Шольцем. Обещаю!

Но ведь это невозможно, так ведь? Сколько бы я ни обещал себе в полночной тиши, ничего не изменится. Каким мерзавцем заснул, таким же и проснусь. Замкнутая петля жизни, оборачивающаяся вокруг шеи. Не хочу продолжать. Но сон опять хватает меня своими теплыми мягкими руками, уносит во тьму, где уже ничего не важно, уже ничего не волнует.

Нет. Нет! Не спать. Я не должен проснуться тем же человеком, которым заснул. Черт возьми, лучше сойти с ума, чем просто начать все с начала, чем бросить свое дело. Путь оно бесполезное, но оно мое. Я его начал. Я создал эту безумную легенду о сонастройке. Её надо закончить. Пускай это всего лишь выдумка, я буду бороться, пока она не станет реальностью. Бегу к выходу из комнаты, но вдруг моя нога зацепляется за тень ветви дерева. Я падаю на пол. Что происходит?

Осматриваю комнату. Из банок пива вытекает бордовая жидкость, а в ней булькаются какие-то кружки. Подползаю ближе и беру один из них. Глаз? Что здесь делает человеческий глаз? От страха роняю его обратно. А зрачок словно смеется надо мной.

Пытаюсь подняться, но тень ветви снова роняет меня на пол. Прижимает к холодным половым доскам. Ковер начинает шевелиться, из-под него начинают вылезать длинные тонкие создания, похожие на змей. Своими холодными склизкими телами они обвиваются вокруг моих рук и ног. Я чувствую биение их маленьких сердец.

Пытаясь выбраться, хватаюсь рукой за край кровати и роняю на себя одеяло. А под ним уже кипит жизнь, по мне ползут десятки тараканов, клопов, пауков. Моего лица касаются крылья бабочек и мотыльков. В один момент насекомые кажутся мне лишь лампочками с ножками из проводов.

Капли пота стекают по коже битым стеклом. Меня забрасывают землей. Неужели я утону между ковром и одеялом?! Под половицами вурдалаки скребут своими когтями. Я не вижу их, но чувствую. Они сожрут меня. Они разрывают доски и тянут меня за ноги. Я должен выбраться.

Я человек, я живой. А человек ли я? С диким ревом впиваюсь когтями в таз и начинают отрывать его, отгрызать кусочек за кусочком. Я уже не человек. Монстр. Мананангал! Отрываю себе ноги и, волоча кишками по полу вылезаю из-под проклятого одеяла. Доползти до двери, сбежать. Еще немного. И вот я у двери. Тяну руку к ручке двери, но внезапно проход в мою комнату открывается сам.

На пороге комнаты вижу трех мертвецов: Роберт без нижней части тела и с разорванным лицом. Примерно так он выглядел, когда подорвался на мине. Глеб с кучей кровоточащих дыр на теле, которые остались у него после расстрела, еще одна дыра на лбу. В голову ему выстрелили, чтобы наверняка. Гниющий Герри Саливан, переполненный гноем и болезнью, с него слезает кожа.

Они хотят забрать меня с собой. Забрать туда, где вечная война и смерть. Но мне еще рано идти с ними, я не хочу. Это не та смерть, которой я хотел бы умирать снова и снова. Не заметив того, что у меня снова появились ноги, я подбегаю к окну, в надежде хотя бы выброситься, но не тут-то было. Подбежав к стеклу, прикоснувшись к её холодной поверхности, я снова увидел перед собой лицо Дженни. Но это была уже другая Дженни. Это было бледная тень, покрытая кровоточащими бубонами. Вены её черны, а лицо её бледно, прямо как в день её смерти. Но глаза, глаза её сияют золотым светом. Словно огни маяка.

– О ангел мой, я буду счастлив принять смерть от тебя, – в бреду восклицаю я.

В это время на окне появляется третья мертвая рука, затем четвертая. Вижу, как по стене ко мне ползет умершая Лилиан рая с кровавой раной на животе. Она все такая же молодая как в её последние дни. Глаза её сияют, как и у Дженни.

Легкой рукой они касаются стекла, и окно мое разбивается, стекло превращается в снег, который обжигает мне лицо. Это снег или пепел? Стеклянный снег...

Кошмары окружают меня. Мир становится бесконечно узким. Вот они уже под моей кожей, вот они уже у меня в голове, в глазах, в костях. Разрывают меня изнутри, поглощают, влекут в вечную тьму. Но во тьме этой не блаженство покоя, а вечные муки. Реальность звенит, раскалываясь.

Нет, не реальность. Домофон.

Я лежу посреди разгромленной комнаты. Одеяло почти что равномерно перемещалось с ковром. Бутылки пива разорваны, липкий напиток разлит по полу. Окна открыты нараспашку, ветер задувает в них большие хлопья снега. Полки сорваны, трехногая табуретка превратилась в двуногого инвалида. Под потолком летает один единственный мотылек. Звонок домофона трещит, разбивая мою голову, пронизанную болью.

Медленно встаю и подхожу к входной двери, снимаю трубку.

– Фред Шольц? Это Фред Шольц? – слышу я знакомый голос в трубке.

– Да, это я. Кто это?

– Этель.

Почему она здесь, зачем она пришла? Она спасла меня, она развеяла кошмар. Мой ангел. Открываю ей дверь. Заходи скорее. Она стоит на пороге в своем старом пальто, отороченном жестким мехом, в своем милом шарфе-петле. Стоит и улыбается.

– Ты говорил, что тьма нашего мира будет пытаться сбить тебя с пути. Я поняла, что ты в беде. Решила найти тебя и помочь.

– Спасибо тебе, – говорю я, – сейчас со мной все хорошо, можно сказать, ты действительно спасла меня, Этель. Проходи. Рад тебя видеть.

Мы проходим в мою развороченную комнату. Этель садится на кровать, единственное место, где здесь вообще сейчас можно присесть.

– Что здесь произошло?

– Безумная и суровая битва. Битва с внутренней тьмой. Я спокойно мог проиграть, если бы не ты.

– Ай да я, – шутливо говорит она, поднимая с полки уцелевшую бутылку пива, – я возьму?

Киваю. Этель делает несколько глотков, обводя комнату взглядом.

– Знаешь, вот я прям знала, что увижу это, когда приду к тебе, – Этель указывает на книжный шкаф, который единственный остался нетронутый. Заполненный десятками книжек, он стоит все также гордо, как и раньше.

Сажусь рядом.

– Ха, подзапылился этот шкаф в последнее время.

– Ты просто перенес эти книги на хранение в свой разум. Зачем им дальше телесные оболочки на полках? Теперь это просто могилки. Милые могилки историй.

– Ты любишь читать?

– Не очень. В детстве много читала. Мне соседка книжки приносила. Святая была женщина, я уже это говорила? Эти истории про мореплавание! Оу, словно я сама отправлялась путешествовать на корабле с отважными капитанами. Сейчас я разве что могу отправиться в путешествие ко дну бутылки.

Долго смотрю на её тонкое лицо в свете уличного фонаря.

– Этель, – начинаю я неуверенно, – скажи мне пожалуйста. Только честно. Ты веришь в то, о чем я говорю? Ты веришь мне?

– Честно, Фред, я не знаю верить тебе или нет. Но предпочитаю верить. С одной стороны, ты несешь полный бред. А с другой. А с другой, что мне осталось. Продавщица в магазине, ничего не умею, никому не нужна. А тут ты. Тогда, в рок клубе, ты подошел ко мне и позвал на танец. А сам весь светился. Будто голова твоя стала диско-шаром. Самого начала в тебе было нечто не от мира сего. Ты не источал половую страсть, ты светился могильным огоньком. И такому странному существу, внезапно понадобилась я. А если я нужна, значит это всё не просто так. Значит, в твоих словах есть правда. И есть в этом мире вечный свет, свет, что всегда с тобой. Свет, что никогда не угаснет. И я готова идти за ним, за тобой. Пускай, мы словно и не от мира сего, зато у нас есть свой мир. Честно, я хотела бы раствориться в созданном тобой безумии. Поэтому я тебе верю.

Слова Этель вводят меня в глубокую задумчивость. Снова в голове просыпаются мысли минувшего дня. В раздумьях ложусь на кровать рядом с Этель.

– А может мы и правду не от мира сего, не из этой реальности? Иначе почему мы так далеки ото всех? Мы разговариваем на одном языке, но не понимаем друг друга. Мы выросли вместе, но мы чужие. Мы дышим одной смесью газов, но в мире нет воздуха, что насытит наши легкие. Наши идеи чужды остальным, нас не то, чтобы не понимаю, не то, чтобы призирают. Мы словно говорим тишиной. Мы – параллельные прямые.

Мне иногда кажется, что я посеял частицу себя где-то в другом месте. Там, где мне положено быть. В мире есть только отголоски, проекции тех мест и тех времен. Иногда я чувствую это, но не вполне осознаю. Ветер колышет траву, в сумерках ночной степи мелькают блуждающие огоньки. На сколько хватает взгляда – свобода. Чистые реки бегут через те земли, не разрезая континенты, подобно рекам нашего мира. На мгновения я чувствую это, а потом возвращаюсь сюда. Тоска съедает меня. Тоска по дням, которые я не прожил, по местам, которых не существует. Мы лишились того, чего никогда не было. Знакомо ли тебе это чувство? Это дни весны, когда снега уже нет, но трава еще не проклюнулась: ветер дышит надеждой на жизнь. Это май, когда солнце еще не выжигает, а жизнь господствует, когда все вокруг свежо. Это осень, когда природа покрывается цветами бронзы, меди и золота. Это мгновения, таких дней мало, но нам хочется жить в них. Словно бывают континенты, где вечная весна... А может они и есть, но мы их потеряли когда-то давно. И нам нужно быть там, а не здесь? Но, с другой стороны, я люблю чем-то и этот мир. Я хочу ступать по асфальту, стирать об него в кровь ноги, видеть, как небо горит неестественными огнями, хочу, чтобы выбросы из заводских труб сжигали мне легкие. Мое тело чувствует, что является частью этого мира, оно любит его. Мои уши ласкает грохот трамваев и шум радиопомех. Мое тело ни на что не променяло бы это.

– Ты так устал, мой пророк, так замучался. Теперь я понимаю, тебе действительно нужен кто-то, чтобы вместе идти к небесам. Я хочу идти с тобой дальше, – при этих словах она наклоняется ко мне и целует меня в лоб. И этот легкий, крохотный поцелуй для меня теплее любого огня, милее любого рассвета. Пускай мой обман, моя любовь сотрет меня в порошок, но я не сойду с этого пути.

– Этель, – начал шептать я ей на ухо, прислонившись к ней лицом к лицу, – наш путь близок к завершению. Завтра вечером я приду к тебе и укажу место, где мы вознесемся.

– Тогда я буду с нетерпением ждать завтрашний вечер, – с этими словами Этель стала подниматься с кровати.

– Постой, – я беру её за руку, – не уходи. У меня никого нет. У тебя никого нет. Давай же хоть одну ночь мы не будем одинокими.

– Ты что? – она вдруг меняется в лице. На нем появляется маска испуга и отторжения, – секса что ли хочешь? Я думала. Я думала мы....

– Нет, нет. Ты не поняла. О бедная Этель. Ты так привыкла, что мир тебя использует как куклу, так отвыкла от человеческого тепла. Я просто предлагаю провести ночь рядом. Провести ночь в объятиях друг друга. Где здесь грех? Где здесь пошлость? Только человеческое тепло и единение.

По щекам Этель катятся слезы. Она закрывает лицо руками и падает на колени.

– Да. Да, привыкла. И это хуже всего. Хуже всего, привыкнуть к боли. До меня постоянно домогаются на работе. Алкаши, бомжи. Пристают, пытаются полапать. Я уже давно решила, что видят меня только как куклу для ебли. А я театр люблю, сказки. Детские, добрые. Путешествия по морю. Я танцевать люблю.

– С последним я могу тебе помочь, – говорю я, помогая ей встать, – а ведь я никогда не умел танцевать. Но в последние годы такая любовь к танцам проснулась. И к музыке. Сам не знаю откуда. Вот и танцую, как умею. Трясу телом, стараясь попадать в ритм. А нам большего и не надо, мы танцуем для себя, а не на показ. Только так можно вознестись.

Мы начинаем медленный танец в разгромленной комнате. Окруженные медленно падающим на пол снегом мы кружимся. Чувствую, что у каждого из нас сейчас играет своя музыка в головах. И танцуем так долго, долго, не замечая времени. Полчаса-час мы кружимся в молчаливом танце посреди тишины.

А когда наконец усталость подкашивает наши ноги, мы падаем на узкую старую кровать. Прямо так, в одежде. Мы лежим в теплых объятиях друг друга. Такая человеческая чистота души. Такое умиротворение. Да и не нужен мне никакой фильм. Исключат? Да и пусть. Что мне до этого. Что мне до всего мира? Сейчас у меня есть только Этель и бесконечность ночи.