Чайник

   Мне было около пяти, когда я познала жестокость патриархального мира. Почему-то этот день хорошо отпечатался в моей памяти.

   — Рукия! Рукия!
   — Да, папочка, — я подбежала к отцу, еле как оторвавшись от игры с новенькой куколкой.
   — Налей мне и твоему брату чаю, — просьба звучала как нечто обыкновенное, я с недоумением посмотрела на него. Маленькая девочка не понимала, почему она должна наливать чаю отцу и старшему брату: они же и сами могут. Разве нет?
   — Но папочка, я же не умею. Вы сами не можете? — тихим и виноватым голосом отвечала я. Адам, мой старший брат, ухмыльнулся, глядя на меня. Как будто он чувствовал передрягу, в которую я вот-вот попаду, и наслаждался этим. Отец же мгновенно вскипел, лицо покраснело, и он кричал, активно жестикулируя кулаками:
   — Что ты сказала?! Маленькая дрянь! Ты предлагаешь мне и твоему старшему брату возиться на кухне? Заниматься женскими делами?!
   — Но... — чего я надеялась добиться этим "но" — не знаю. Но отца как будто прорвало.
   — Наливай немедленно! Чертовка! Отцу не смей перечить. И слезы свои убери немедленно, нечего нюни распускать. Я тебя не на заводе работать заставил.

   Было ли мне больно? Очень. Глаза запеленали слёзы, я не видела ничего и всё ещё хотела просто играть с куклой. Улыбка Адама была до неприличия издевательской. А ещё была обида. Почему мать ушла за покупками так не вовремя? Почему они захотели пить чая именно сейчас? Почему почему почему?
   Я хныкала и вытирала слёзы маленькими ручками. Но выбора как такового не было. Взяла стул и подтащила ближе к столу с приборами. Поставила ногу, чтобы залезть на стул, но мои движения были слишком неловкими, стул подвернулся и упал. А я вместе с ним. Помню, что сильно поцарапала ногу и что папа опять кричал. Что именно - не помню. Но он кричал, кричал. Дал пару подзатыльников. Мне хотелось убежать, в детскую, к своей кукле. И просто забыть всё, что произошло. Нога болела, а отец не прекращал просить чая. Теперь к нему подключился и Адам:
   — Давай, давай, малявка. Наливай!

   Я наконец встала на стул. И вроде как вытерла слёзы со щек, а на боль в ноге почти получилось не обращать внимания. Поставила перед собой два стакана, налила заварку. Осталось только воды долить. Кипящей воды. Рука потянулась к чайнику и я тут же обожглась, но молчала и не рыдала — тогда я научилась сдерживать слёзы от боли, ведь иначе меня ждали крики отца. Мне не хватило ума взять чайник с помощью прихватки, я так и взяла эту горячую посудину с кипящей водой голыми ручками. Было очень больно, жгло и мне казалось, что вот он Ад, о котором мне так часто рассказывала мамочка перед сном. Но за что Аллах наказал меня? За что?
   Я опять упала. Не удержалась на стуле с горячим чайником в руках. Я свалилась с этого треклятого стула с кипящим чайником на пол. Вода, разогретая до кипячения, обожгла мне кожу, на руках и ногах моментально образовались волдыри. Боль, которую я почувствовала, я так и не научилась передавать словами. Отец схватил меня за платье, поднял над полом, что-то кричал и пнул на выход из кухни. До него наконец дошло, что пятилетний ребёнок не годен к работе за плитой. Или ему просто надоело. Я не стала долго ждать и побежала в детскую. Глаза щипало от слез, каждый шаг давался тяжко, пару волдырей лопнули и мне хотелось кричать от боли.  Но я лишь плюхнулась на кровать, там и уснула.

Проснуться в этот день мне было суждено от криков и боли.

   — Мерием! — так звали мою мать, отец неистово кричал на неё, — почему твоя дочь не может налить мне чаю? Ещё один минус и отправишься прямиком в отцовский дом с позором на всю деревню! Ты меня поняла? Она, — тут видимо отец имел в виду меня, — эта маленькая дрянь смела мне перечить, этому да ты её научила? Хочешь, чтоб наша дочь шлюхой выросла? Хочешь позора?

   Как оказалось, разговор был не просто на повышенных тонах, я услышала истошный крик матери, который наверняка был слышен и у соседей. Что-то теплое и влажное разлилось у меня под юбкой. Это потом я поняла, что всего лишь описалась. Со страху.

   — Заткнись! Молчи-и-и, — мне хотелось снова уснуть, не слышать эти крики, чувствовать боль за мать. Мамочка, она же была не виновата.

   Я не помню сколько это длилось. Тогда мне казалось, что вечность. Вскоре я перестала вздрагивать от каждого вскрика мамы. К такому привыкаешь, понемногу, очень медленно, но привыкаешь. Шрамы от ожогов всё ещё болели, двигаться было очень больно, а ещё я стыдилась, ведь как, такая большая девочка, могла описаться в кровати. Я чувствовала, что от матери мне тоже попадёт. Лежать под одеялом и не высовываться как минимум вечность - вот что мне хотелось.

   Вы наверное спросите: неужели всё было радужно, и вдруг в один день вся сказка разрушилась и папа превратился в дьявола? Да нет, отец всегда отличался толикой жестокости, он был строг со мной всегда - что шорты можно носить и девочкам, я узнала лет через 20. Мне казалось, что я расту в огромной башне, из которой мне никогда не выбраться. Единственное место, куда я выбиралась из дома - походы к родственникам, где атмосфера тоже была не лучше. Там были такие же девочки как и я, тогда мне казалось, что мы похожи. Куклы у меня было всего две, поэтому вещи ценить я умела. Другую жизнь мне удалось увидеть лишь через 7 лет, а до того, я думала, что всё это - что происходило вокруг, это норма и все живут так. Да, отец всегда был строг, но такую жестокость я увидела впервые, а раньше просто не замечала заплаканные глаза матери и её синяки по всему телу. Не замечала.

   В комнату зашёл Адам. Думаю, и про него надо замолвить пару словечек. Брат, всё-таки. Ему на тот момент было 13. Он уже лет пять ходил на борьбу и вечно с кем-то дрался на улице. А ещё грубил маме и мне. Папа его научил. В нашей семье, да и во многих семьях моей деревни, мужчина считался главным. Нет, не так. Самым главным и важным. Поэтому крики Адама на маму тоже были для меня нормой.
    Я решила сделать вид, что сплю, чтоб не доставал меня. Войдя в комнату, брат бросил на меня ничего не значащий взгляд и направился было к своему столу. Но дойдя до моей кровати он остановился. И стоял, Адам пристально смотрел на меня, со взглядом будто я опять напортачила.  Все мышцы в моём теле напряглись, живот скрутило и мне тут же захотелось в туалет, ноги дрожали словно осиновый лист. Думаю, он уже понял, что я не сплю. Или ему было плевать на это. Не знаю.

    — Ты что, дрянь, — он сорвал с меня одеяло, сморщил лицо, будто почувствовал вонь всего света, — тебя в туалет ходить не учили?

    Он почувствовал запах мочи, к которому я тоже уже привыкла. Брат склонился надо мной, злобно дыша, мне казалось, что на меня надвигается настоящая буря. Он схватил меня за руку, где всё ещё болели ожоги.

   — А-ай, мне бо-ольно, — я захныкала, хотя знала, что делать этого ни в коем случае нельзя. Он посмотрел на меня так, будто убить собирался. Несмотря на мои сопротивления, он потащил меня в гостиную, где отец только-только начал успокаиваться, а мама сидела на краю дивана и глотала слёзы.

    — Мать! Смотри, давай же, какую дрянь ты воспитала! Она до сих пор писается в постель!

   Как на меня тогда посмотрела мама, я никогда не забуду. Это была смесь злости, боли и отчаяния. С тех пор этот взгляд стал очень знакомым.

   — Подойди ко мне! — приказ был неумолим, я медленными шагами подошла, ходить было больно, наступая на пол, я чувствовала зуд и жжение в пятках, но терпела. К горлу подступил как будто ком и мне хотелось вырвать. Я прилагала все усилия, чтобы просто подойти к маме.
   Подойдя к маме, я на нее даже не посмотрела, а лишь ждала своей участи с закрытыми глазами. А потом я почувствовала такую боль, такое унижение. Она меня шлёпнула со всей силы, которая у неё была. Тут уж я не выдержала и просто-напросто заорала. Хотелось провалиться под землю, я таки рискнула взглянуть ей в глаза, а она опять замахивалась на меня.

   — Н-не надо, — скрозь слёзы я пыталась сказать, но она и не думала слушать.

   Пощёчина.

   Я заорала ещё громче, что было мочи. Уже не думалось о том, что эти крики могут мне стоить очередного наказания.  Мама заткнула мне рот своей ладонью и потащила в детскую.

   — Заткнись, маленькая дрянь, заткни-ись, — она мне шептала в ухо, пока я не успокоилась и не заснула вот так, с её ладонью у рта.