Глава XI. Спасители

На контрасте с удушливым полумраком зала и религиозным экстазом общины, улица на Гоголевской казалась слишком обыденной, почти нелепой. Весенний воздух был колючим, пахло мокрым асфальтом и дешевым табаком.

Сашка нервно притоптал окурок ботинком и тут же потянулся за следующей сигаретой. Пальцы у него подрагивали — то ли от холода, то ли от нехорошего предчувствия, которое копилось все эти три часа.

— Ну и что дальше? — Сашка кивнул на тяжелые дубовые двери, за которыми скрылся Женя. — Три часа, Кирилл. Три. Что там можно делать столько времени?

Кирилл стоял, привалившись плечом к облупившейся стене здания. Он выглядел спокойнее, но это было напускное спокойствие человека, который пытается судорожно соображать, пока внутри всё клокочет.

— Не знаю, — глухо отозвался он, глядя на тёмные окна второго этажа. — Мы даже не знаем, на каком они этаже. Может, стоит ещё раз попробовать? Или реально ему набрать?

— А смысл? — Сашка зло сплюнул в сторону. — Он сначала прислал точку, а теперь игнорит. Телефон, небось, отобрали или звук выключили. Не к добру это.

Кирилл поправил куртку и нахмурился.

— Слушай, Сашка... я тут ночью программу одну посмотрел. Ну, про сектантов этих, неокульты всякие. Там, короче, жесть полную показывали. Говорили, что они там устраивают... ну, массовые эти... оргии, психологический слом через групповуху. Может, Женю нашего там сейчас... того? В оборот взяли по полной программе?

Сашка замер с зажигалкой в руках. Он посмотрел на друга как на сумасшедшего, а затем резко выдохнул облако дыма.

— Ты ересь-то не неси, а? — огрызнулся он. — Женька не такой, его в такое не втянешь.

— Втянешь не втянешь, а три часа назад он зашел туда сам не свой, — Кирилл выпрямился, теряя терпение. — Видел же его глаза? Он на нас смотрел так, будто мы привидения. А эта бабка на входе? «Милицию вызову»... Видала она нашу милицию.

Вдруг с верху, видимо из приоткрытого окна, донесся глухой, едва различимый гул — то ли пение, то ли коллективный крик, который тут же оборвался.

— Слышал? — Кирилл обернулся к Сашке. Лицо его побледнело. — Это не молитва была. Это как будто сто человек разом выдохнули.

Сашка отбросил сигарету и подошел ближе.

— Так, — сказал он, и в его голосе прорезалась решимость, которой не было раньше.

— К черту вахтершу. С торца была пожарная лестница, я видел, когда мы обходили. Если Женя не выходит к нам, мы сами зайдем к нему. Раньше надо было догадаться.

***

Резкий, бьющий в мозг запах нашатыря выдернул Женю из небытия. Он судорожно вдохнул, закашлялся, и в голове тут же взорвалась пульсирующая боль. Перед глазами все плыло, но постепенно из белого тумана проступило лицо Лилии.

Она сидела совсем рядом, на стуле напротив, держа в дрожащей руке ватку. В её глазах стояли слезы, и выглядела она так, будто это её только что избили.

— Тише, тише, — прошептала она, касаясь его здоровой щеки. — Ты ранен, Женя. Пойдём, нужно промыть лицо. Это всё они... твои друзья. Это они с тобой сделали. Те самые, из прошлой жизни.

Женя попытался разлепить пересохшие губы. В горле застрял ком из крови и горечи. Он хотел закричать: «Какая ложь! Ты же видела Максима!» Но сил не было даже на шепот.

Лилия оглянулась на тяжелую дверь кабинета, прислушалась к приглушенному пению, доносящемуся из зала, и вдруг её лицо изменилось. Маска скорбящей сестры сползла, обнажив ледяной, почти животный страх. Она наклонилась к самому его уху, и её голос стал сухим и надтреснутым.

— Молчи. Просто слушай, — выдохнула она. — Ты только что подписал себе приговор, Женя. Своим выкриком про Максима. Своей правдой.

Женя замер, глядя на неё расширенными зрачками.

— Пастор больше не видит в тебе заблудшую душу, которую надо спасать, — продолжала он. — Теперь для него ты — предатель. Опасный вирус. Ты посеял сомнение в общине, а он этого не прощает. Никогда.

Она схватила его за руку, и её ногти впились в его кожу.

— У тебя есть только один путь. Когда тебя выведут обратно или когда он зайдет сюда, ты признаешь, что всё, что ты сказал про Максима — это ложь. Бред одержимого. Ты скажешь, что друзья избили тебя на улице перед приходом сюда, а ты в беспамятстве всё перепутал.

Женя попытался покачать головой, но Лилия сжала его плечи, встряхивая.

— Пойми ты! Либо ты признаешь эту ложь и покаешься перед всеми на коленях... либо ты просто исчезнешь. Тебя не выведут за ворота к твоим друзьям. Тебя вывезут ночью туда, откуда не возвращаются «очищенными». Выбирай, Женя. Сейчас.

В кабинете пастора, пахнущем освежителем и старой кожей, повисла мертвая тишина.

***

Женя сидел на стуле, ссутулившись. Каждое движение отзывалось тупой болью в надбровье, но куда сильнее пекло изнутри — от жгучего, ядовитого стыда.

«Какой же я дурак, — стучало в висках в такт пульсации раны. — Господи, какой же я идиот. Зачем я вообще сюда пришел? Искал смыслы? Искал "семью"?»

Он смотрел на свои руки, испачканные уже подсохшей кровью, и чувствовал себя бесконечно виноватым перед самим собой. Перед Сашкой, который предупреждал. Он сам, своими ногами пришел в этот капкан, сам позволил затянуть удавку. Теперь план в голове созрел циничный и холодный, как кафельный пол в морге: подыграть. Сказать всё, что они хотят услышать. Выйти за эти проклятые двери, дойти до ближайшего отделения полиции, снять побои и стереть этот адрес из памяти как страшный сон.

«Только бы выйти. Просто кивнуть, покаяться и выйти», — повторял он про себя, как мантру.

Дверь кабинета бесшумно отворилась. Вошел Белов. Он не шел, а словно скользил по ковру, неся перед собой маску безмятежного спокойствия. Пастор остановился в паре шагов, заложив руки за спину, и долго смотрел на Женю сверху вниз. В его взгляде не было сочувствия — только холодная оценка дрессировщика, проверяющего, сломлен ли зверь.

— Ну что, сын мой? — мягко, почти интимно спросил он. — Твоя душа немного остыла? Ты понял свою ошибку? Готов ли ты очиститься перед братьями и сестрами и признать, что тьма заставила тебя оклеветать Максима?

Женя медленно поднял голову. Горло пересохло. Он уже открыл рот, чтобы произнести спасительную ложь, чтобы согласиться на всё...

И в этот момент из-за закрытой двери, из большого зала, донесся резкий, чужеродный шум. Это не было пение или молитва. Послышался грохот упавшего стула, чьи-то возмущенные крики и звонкий, до боли знакомый голос Кирилла, перекрывающий всё:

— Слышь, тётя, я тебе сказал — пропусти! Где наш пацан?! Женя!

Пастор Белов на мгновение замер. Его идеальная маска дрогнула — брови сошлись к переносице, а в глазах полыхнуло нечто совсем не божественное. Гнев, резкий и острый.

— Кто это позволил себе осквернять тишину? — прошипел он, скорее самому себе.

Шум нарастал. Послышался топот множества ног. Пастор резко развернулся и, не бросив на Женю ни взгляда, вышел из кабинета, плотно притворив за собой дверь.

Женя остался один в тишине кабинета, сжимая в кулаке окровавленную вату. Сердце колотилось в самое горло. Они пришли. Те самые «враги души», от которых он только что собирался отречься ради спасения собственной шкуры, сейчас ломали двери, чтобы вытащить его из этого ада.

Звуки из-за двери кабинета напоминали обвал в горах. Шум толпы нарушал срывающийся крик Сашки:

— Уйди с дороги, амбал! Женя! Женя, ты здесь?!

Послышался грохот и тяжелое сопение — видимо, Максим и кто-то еще из «братьев» преградили им путь. Коллективная молитва в зале захлебнулась, сменившись испуганными вскриками женщин и резкими командами Белова.

Женя вскочил. Голова отозвалась острой вспышкой боли, в глазах на мгновение потемнело, а к горлу подкатила тошнота. Он рванулся к выходу, налегая всем телом на массивную дубовую ручку.

Дверь не поддалась.

Он дернул еще раз, уже зная, что это бесполезно. С той стороны отчетливо щелкнул замок. Пастор Белов не просто вышел — он запер его, как опасную улику, которую нельзя было показывать тем, кто пришел снаружи.

— Саш! Кирилл! Я здесь! — закричал Женя, колотя здоровым кулаком в дерево. Голос был слабым, надтреснутым, он тонул в общем хаосе за стеной. — Я в кабинете! Сашка!

— Слышали?! Это он! — голос Кирилла звучал совсем рядом, в нем была дикая, несвойственная ему ярость. — Отдайте его, уроды! Что вы с ним сделали?!

— Отойдите, молодые люди, вы совершаете святотатство в Святой Церкви! — ледяной голос пастора пытался перекрыть шум. — Вы погубите его душу!

— Отдай женю, ряженый! — послышалась из-за двери речь Сашки.

Женя заметался по кабинету. Окно. Он бросился к тяжелым шторам, сорвал их, обнажая узкое окно в массивной раме. Оно выходило во внутренний двор, заваленный строительным мусором. Высоко. Седьмой этаж.

Он обернулся и увидел на столе пастора тяжелую бронзовую статуэтку — какое-то абстрактное «древо жизни». Пальцы судорожно обхватили холодный металл. В коридоре послышался звук борьбы прямо у двери — кто-то бился спиной о косяк, замок жалобно скрипел под натиском.

— Уйди, сука! — взревел Сашка. Судя по звуку, он просто шел напролом, не заботясь о том, сколько ударов пропустит.

Женя занес статуэтку над дверью, боясь, что кто-то появится.

***

Женя стоял у массивной дубовой двери, вцепившись в бронзовое «древо жизни» так сильно, что костяшки пальцев побелели и стали напоминать слоновую кость. Тяжелый металл немилосердно оттягивал кисть, но в этой тяжести была его единственная опора. В голове набатом била одна мысль: если замок щелкнет и на пороге вырастет Максим — он ударит. Ударит наотмашь, вложив в этот замах всю свою трусость, всю боль от разбитой брови и весь унизительный стыд последних часов. Без колебаний.

— Отойди, сказал! — рявкнул Сашка, и Женя почти физически почувствовал ярость друга сквозь толстое дерево. Снова удар. Кто-то тяжело врезался в косяк с той стороны. — Где он?!

— голос Кирилла сорвался на высокой ноте, в нем слышалось отчаяние человека, который готов жечь это здание дотла, лишь бы найти своего.

Женя сделал шаг к двери, превозмогая тошноту.

— Я здесь! — хрипло, надсадно выкрикнул он, заглушая шум борьбы. — Я в кабинете! Саш!

Он вскинул статуэтку, намереваясь обрушить её на замочную скважину, раздробить механизм изнутри, но в этот миг замок провернулся сам. Резко. Сухо. Будто невидимая рука просто решила, что спектакль пора продолжать.

Женя замер с поднятым оружием. Тяжелая ручка медленно поползла вниз. Дверь приоткрылась, впуская в душный кабинет запах пота и адреналина из коридора.

На пороге стоял Максим. Он не выглядел запыхавшимся. На его лице не было ни капли гнева, ни единой ссадины — лишь пугающее, почти утробное спокойствие. Он скользнул взглядом по окровавленному лицу Жени, задержался на бронзовом дереве в его руках и едва заметно, одними уголками губ, усмехнулся.

— Опусти это, — тихо, почти по-дружески сказал он.

Женя только сильнее сжал металл, чувствуя, как по щеке течет свежая струйка крови.

— Подойди ближе, — прохрипел он, чувствуя, как челюсть сводит судорогой. — Давай, сука. Попробуй.

Максим не шелохнулся. Несколько бесконечных секунд они буравили друг друга взглядами — жертва, внезапно обретшая зубы, и хищник, знающий, что добыче некуда бежать. Затем Максим неожиданно, с каким-то ленивым изяществом, отступил в сторону, освобождая проход.

В кабинет, едва не сбив его с ног, ворвались Сашка и Кирилл. Они выглядели так, будто только что прошли через мясорубку: куртки разодраны, волосы дыбом, в глазах — дикий, незамутненный страх за друга. Сашка первым увидел Женю и рванулся было к нему:

— Женька!..

Но тут же замер, словно наткнулся на невидимую стену. Он смотрел на Женю и не узнавал его. Разбитая бровь, багровые потеки на щеках, статуэтка, занесенная для удара, и этот взгляд — загнанный, блестящий от лихорадки и какой-то новой, пугающей пустоты.

Сашка медленно, подчеркнуто осторожно поднял руки ладонями вперед.

— Спокойно... Тихо, мужик... — голос его дрожал.

Женя смотрел на них, тяжело и свистяще дыша через нос.

— Вы... — выдохнул он, и это слово прозвучало как обвинение. — Вы зачем пришли?

Кирилл ошеломленно моргнул, переводя взгляд с Жени на Максима, который замер у косяка.

— В смысле зачем? За тобой, блин, Воронин!

Женя медленно покачал головой.

— Нет.

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно, как на улице, на Гоголевской, сигналит машина. Максим сзади стоял неподвижно, сложив руки на груди, и эта его тень, казалось, накрывала всё пространство комнаты. Женя посмотрел на друзей так, будто видел их впервые в жизни — как назойливых незнакомцев, мешающих важному процессу.

— Вы должны уйти, — повторил он.

— Ты чего несешь? — Сашка попытался сделать еще один шаг, сокращая дистанцию. — Мы тебя забираем. Сейчас же. Плевать на всё, идем.

Женя резко вскинул статуэтку выше, угрожающе качнув тяжелым основанием.

— Не подходи!

Сашка замер, как вкопанный. Кирилл испуганно уставился на друга, не веря своим глазам.

— Жень... ты чего? Это же мы. Сашка, я... ты что, нас не узнаешь?

Женя перевел взгляд на Максима. Тот одобрительно молчал, и это молчание было громче любого приказа.

— Они правы, — тихо, почти бесцветно произнес Женя. Сашка не понял. — Кто? Эти психи?

Женя медленно опустил глаза, уставившись в пол.

— Вы... — прошептал он, и в голосе его прорезалась тщательно отрепетированная горечь. — Вы пришли меня сломать. Опять.

Сашка ошарашенно моргнул.

— Чего?..

Женя поднял на него взгляд, полный странного, холодного спокойствия, которое обычно предшествует безумию.

— Он предупреждал, — Женя едва заметно кивнул в сторону Максима. — Что вы придете. Что вы попытаетесь меня вытащить назад, в ту грязь, где мы гнили. Что вы будете давить. Что вы не дадите мне жить по-новому. Вы — якоря. Вы тянете меня на дно.

Кирилл шагнул вперед, его лицо исказилось от боли.

— Жень, да какую херню ты несешь? Мы же... мы же тебя вытаскиваем! Ты на себя посмотри!

— Уходите. — Женя сказал это очень тихо, но в этой тишине была окончательность смертного приговора. — Сейчас же. Пока я не попросил их вас вывести.

Воздух в кабинете стал свинцовым. Максим в дверях негромко, издевательски усмехнулся. Но в этот момент, когда Сашка уже готов был либо закричать, либо броситься в драку, Женя едва заметно, на долю секунды, моргнул другу правым глазом. Очень быстро. Почти неуловимо. И прошептал одними губами, так, чтобы Максим не увидел движения:

— Играйте.

Сашка застыл. Секунду он переваривал увиденное, его кулаки сжались, а потом он вдруг зло, по-настоящему яростно усмехнулся.

— Ну ладно, — выкрикнул он, и этот крик был полон притворного разочарования. — Хотели как лучше — а получили как всегда. Пошел ты на хрен со своими святошами, Женька!

Он резко развернулся и толкнул растерянного Кирилла к выходу.

— Пошли отсюда! Пусть гниет здесь, раз ему так нравится. Пошли, я сказал!

Кирилл еще пытался что-то крикнуть, но Сашка буквально вытолкал его в коридор мимо

Максима. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком.

В кабинете остались только двое. Женя и Максим. Несколько секунд царило полное безмолвие. Слышно было только, как стихает шум в большом зале — община успокаивалась, победа осталась за ними.

Максим медленно, широко улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Жени раньше сводило внутренности.

— Видишь? — сказал он, подходя ближе и кладя тяжелую руку Жене на плечо.

— Я же говорил, что ты всё поймешь. Настоящая семья — это те, кто принимает тебя любым. А эти... они просто хотели вернуть себе свою игрушку.

Женя медленно опустил статуэтку на стол. Металл звякнул о дерево, и этот звук показался ему похоронным звоном.

— Да, — тихо прошептал он, глядя в пустоту перед собой.

Его пальцы всё еще мелко дрожали, и он спрятал их в складках одежды. Ему предстояло сыграть самую сложную роль в своей жизни. Роль преданного адепта, роль сломленного человека, роль тени. Потому что теперь он знал наверняка: если он ошибется хоть в одном жесте, из этого здания он живым больше не выйдет.