Психиатрическая лечебница, т.н. Шафранка

серо-желтое трехэтажное здание, окружено пустырем, неподалеку начинаются болота.

Я был ребенком.
Я был птицей.
Я был всем тем, что ты сказал.
Бессилие растит убийцу.
Я сам себя же убивал...

Помни Имя Свое - Жестокость

- Опять этот немец приперся, - пожилой гардеробщице пришлось оторваться от задушевного разговора по телефону, чтобы принять от Ганно пальто. - Ну вот скажи, молодой человек, чего ты сюда ходишь? Плюнь ты на нее уже и дело с концом.

Ганно хотел было виновато улыбнуться, но вовремя спохватился и снова нацепил маску ледяного спокойствия, наиболее подходящую не самому последнему госслужащему. Он пожал плечами, что-то бросил насчет родственных связей и сунул номерок в карман.

Маршрут до палаты был знаком, поэтому Ганно позволил себе ни о чем не думать, пока шел по безликим коридорам и лестнице с вытертыми ступенями на третий этаж. Пара заготовленных вежливых фраз - вот и все имущество.

***

Она сидит у окна, худенькая и сутулая, в поношенной казенной ночнушке. От нее волнами накатывает горячечный жар, сжимая и без того узкую длинную комнату до тоненькой ниточки, протянувшейся из настоящего к ее безумию. Безумие - шар, замкнутое на себя пространство, а мозг - эпицентр взрыва.

Ганно идет через комнату, словно по доске над пропастью. С каждым шагом все больше погружаясь в эти вязкие топи.

Восемь.

В голову ударяет тяжелая волжская вода. Но пахнет незнакомо - гарь и песок.

Хлюп-хлюп.

Семь.

Ноги проваливаются в рыхлый песок, впереди - полоска серого пляжа.

Волны намыли всякий мелкий мусор, не дай бог, порежешься осколком снаряда.

Шесть.

Песок растекается из-под ног причудливыми вихрями, вода захлестывает до колен.

Колючая плеть стягивает запястья - стой, где стоишь, не мешай целиться. Приговор уже зачитан.

Пять.

Где-то за рекой - тени домов, покосившиеся в разные стороны хибарки.

На столбе сидит птичий скелет, вытянувшийся по струнке, словно на плацу.

Опоры моста раскачиваются под боевым маршем.

Ни глаз, ни сердец, ни имени. Только сочленения машины, вгрызающиеся в плоть земли.

Вспарывают артерии и вены, вскрывают горло и грудную клетку, перемалывают мясо и грязь в сочащуюся гноем мертвую кашу.

Три, два, один! Пли!

Мир рушится под потоками огня,
одна, две, пятнадцать, сто тридцать пуль,
вселенная разлетается на части, вместе с телом, вместе с криками, детским плачем, воем раненых испуганных зверей.

Конец бытия - это пепел, серая пурга, засыпающая кровь и обломки, засыпающая пустоту.

"Да штоб вы все сдохли, мрази!" - тяжелый солдатский сапог сворачивает напоследок шею.

***

Ганно пытается открыть глаза. Ему кажется, он никогда не сможет выбраться из этого омута, из зачарованного момента смерти. Мать истошно плачет, ее худое тело, кажется, сейчас тоже разлетится вдребезги, вместе с остатками сознания.

- Ванечка, - желтые сухие пальцы материной руки вцепляются в запястье. - Ванечка... - мать сжимается в комочек, словно пытается защититься от взрывной волны. - Нелюди, нелюди!

Там, в ее прошлом - детские косички, перевязанные выцветшей до прозрачности ленточкой, тихий весенний вечер и страшные глаза женщины, впервые с начала войны, через несколько мучительных лет неизвестности, получившей обратно сына в закрытом цинковом гробу. И потом, через целую жизнь, снова закрытый гроб, уже с телом мужа, погибшего на производстве. Зачем?

***

Ганно удается справиться с тяжелой водой, они с санитаркой укладывают мать в постель, укрывают одеялом. Один укол успокоительного милосердно стирает безумие, стирает из памяти израненную окровавленную землю, слезы, перемешанные с грязью и пеплом. До нового просветления. Спи сладко, дорогая моя, в лекарственном мареве, да не вспоминай, не береди душу. А потом к тебе придут и расскажут новые сказки, чтобы и дальше не помнить.