Глава 17. Бой на краю реальности

Ответ пришёл не из мрака, а из самих слоёв памяти. Воздух завыл леденящим ветром, несущим шепот сотен новых голосов — не предсмертных, а яростных. Из переливающейся пелены, прямо за кормой «Туманной Надежды», вынырнул он. «Плачущий Корсар». Его лохмотья-паруса полоскались в несуществующем ветру, болотные огни пылали холодным, зелёным пламенем, а статуя на носу, казалось, плакала уже не от горя, а от бешенства. На его палубе, у штурвала, стояла всё та же фигура в чёрном, но теперь её поза была иной — не скорбной, а готовой к броску. Охотничьей.

Но он смотрел не на «Туманную Надежду». Его безликий взгляд (или взгляд из глубины капюшона) был устремлён на «Собиратель». На Валка, который пытался украсть его искупление, его жертву, сам смысл его существования. «Плачущий Корсар» был порождён виной Элиаса перед Аргоном. И теперь эта вина, материализовавшаяся, обрушивала всю свою ярость на того, кто пытался завершить предательство.

— Любопытно, — пробормотал Валк, наблюдая в бинокль, но в его голосе не было страха, лишь научный интерес. — Вторичная автономная эманация, связанная с травмой субъекта Вейна. Включить протокол записи. И... открыть огонь. Расчистить помеху.

«Собиратель» дрогнул. С его борта грянули не ядра, а снаряды нового типа — длинные, сигарообразные, с наконечниками из того же чёрного камня. Они неслись к «Плачущему Корсару», оставляя в воздухе следы багрового света. Попадание первого снаряда в корпус призрачного корабля вызвало не взрыв, а всплеск... воспоминаний. На миг вокруг «Корсара» возникло облако из тысяч лиц, все искажённые одним и тем же выражением ужаса — тем самым, которое Элиас испытал в последнюю секунду на «Вещем Сне». «Корсар» отшатнулся, его очертания поплыли, но не рассыпались. Боль была его сутью; он лишь впитал её, став ещё больше, ещё яростнее.

— Теперь! — скомандовал Элиас, надевая обратно маску. — К сфере! Все вёсла! Гаррет, к пушкам! Но не по «Собирателю»! Стреляй «тихими зарядами» в воду между ними! Создай буфер!

Бой начался — сюрреалистичный и безумный. Это был не морской бой, а дуэль на трёх разных уровнях реальности.

«Собиратель» вёл методичный, техничный огонь, его снаряды-пробойники вырывали куски из субстанции «Корсара» и заодно взрыхляли слои памяти вокруг, вызывая хаотичные выбросы: то вспышку безудержной радости с пикника столетней давности, то волну клаустрофобии шахтёра, заваленного забоем. Его команда действовала как отлаженный механизм, но их лица под стандартными шлемами были бледны — даже архивариусы не были готовы к такому непосредственному контакту с сырым безумием.

«Плачущий Корсар» не стрелял. Он атаковал иначе. Он излучал волны отчаяния. Они накатывали на «Собиратель», и матросы у орудий вдруг опускали руки, начиная плакать, вспоминая самые горькие моменты своей жизни. Он таранил призрачным корпусом, и при столкновении в воздухе возникали трещины, в которые засасывало обломки, снасти, а однажды — целое носовое орудие «Собирателя» вместе с расчётом, который бесследно исчез с криком, затихшим вдали.

А «Туманная Надежда», маленькая и верткая, металась между ними, как насекомое между дерущимися гигантами. Гаррет, стоя у единственной уцелевшей пушки, стрелял нечасто, но метко. Его «тихие заряды» — мешочки с истолчённым «тихим кораллом» — разрывались в воде, создавая временные пузыри абсолютной эмоциональной тишины. В эти пузыри натыкался «Корсар», теряя силу, или попадали снаряды «Собирателя», теряя связь с управляющими камнями и падая в воду беспомощными болванками. Это была тактика наседки, защищающей цыплят от ястреба и лисы одновременно.

Лира, не отрываясь, смотрела на сферу. Она снова пыталась установить контакт, взывая к отцу, но её мысленный голос тонул в рёве боя и визге разрываемой реальности. Она видела, как Аргон внутри сферы всё так же стоял неподвижно, но выражение его лица изменилось — на нём была боль. Боль от того, что творилось снаружи. Вибрации боя угрожали хрупкому равновесию его работы.

— Быстрее! — кричала она рулевому. — Нам нужно ближе!

Именно в этот момент Валк, поняв, что призрака обычным оружием не взять, сменил тактику. Он приказал развернуть «Собиратель» и направить все орудия на «Туманную Надежду». Уничтожить раздражающего посредника.

— Бортом к ним! — заорал Элиас. — Гаррет, прикрой нас!

Старый боцман, уже раненный осколком кристаллизованной памяти в плечо, кивнул. Он видел, как «Плачущий Корсар», увлечённый яростью, начал очередной манёвр для тарана «Собирателя», подставив под удар свой незащищённый борт. А с «Собирателя» уже выкатывали орудия, нацеленные прямо на их корму. Выбора не было.

— Эй, урод! — крикнул Гаррет, высовываясь из-за бруствера и размахивая своей саблей, словно вызывая на дуэль целый корабль. — Сюда глянь! «Костяной» ещё не сказал своего последнего слова!

И он сделал нечто безумное. Он схватил один из «тихих зарядов», не стал заряжать его в пушку, а выдернул чеку и швырнул его прямо перед надвигающимся «Плачущим Корсаром», в ту точку, куда должен был прийтись таран.

Заряд взорвался раньше времени. Облако мелкой коралловой пыли, несущей тишину, окутало нос «Корсара» и часть борта «Туманной Надежды».

Для «Корсара» это было как удар током. Его ярость, его боль, сама его суть на миг были нейтрализованы. Он замер, его формы поплыли. Но волна отчаяния, которую он излучал, не исчезла — она, отражённая и сфокусированная странным образом тишиной, рикошетом ударила в сторону «Туманной Надежды». Прямо в того, кто её создал.

Гаррет принял удар на себя.

Лира видела, как он вдруг выпрямился. Его ледяные глаза расширились. Не от боли. От видения. Он увидел всё, что оставил позади: молодую жену, которая не дождалась его с первого рейса; дочь, чьё лицо он забыл; долгие годы одиночества, заполненные лишь скрипом снастей и ворчанием на зелёных матросов. Всю свою боль, всю свою потерянную жизнь, которую он так тщательно хоронил под маской циничного «Костяного». Волна его собственного, вытесненного отчаяния, возвращённая ему, оказалась сильнее любого ядра.

— Ка-пи-тан... — выдохнул он, и из его рта вырвался не звук, а струйка инея. Его лицо посерело, кожа мгновенно стала похожей на старый пергамент. — Теперь... ты помнишь... за нас... обоих...

Он упал навзничь. Не с глухим стуком, а с тихим, сухим шелестом, как падает стопка старых бумаг. Его тело, ещё секунду назад живое и яростное, стало ломким и пустым. Отчаяние высосало из него всё, что оставалось — последние крупицы тепла, памяти, самой жизни. Он умер, глядя в фиолетовое небо, и на его лице, впервые за многие годы, не было ни скорби, ни гнева. Было облегчение.

— ГАРРЕТ! — закричал Элиас, и в его крике была такая дикая, нечеловеческая боль, что даже грохот боя на миг стих. Он бросился к боцману, но уже знал, что поздно. «Костяной», хранитель историй, наконец записал свою собственную последнюю строку.

Но его жертва не была напрасной. «Плачущий Корсар», оглушённый тишиной и лишившийся на миг цели (ведь его боль частично ушла, ударив в Гаррета), развернулся. И увидел «Собиратель», который как раз давал залп по «Туманной Надежде». Ярость призрака, лишённая теперь даже намёка на человечность, обрушилась на новый объект. Он издал звук — не голосом, а всем своим существом. Это был рёв разрываемой души, материализованный в ударную волну чистого холода и ненависти.

«Плачущий Корсар» рванул вперёд и таранил «Собиратель» не в борт, а в самый центр, под грот-мачту.

Эффект был чудовищным. Не было огня, дыма, взрыва. Было растворение. Корпус «Собирателя» в месте удара не смялся — он стал прозрачным, потом начал рассыпаться на миллионы крошечных, мерцающих осколков, как разбивается окно от сильного звука. Рассыпаться, унося с собой в небытие куски палубы, орудий, людей. Валк, стоявший на мостике, в последний миг перед тем, как волна небытия накрыла и его, не кричал. Он смотрел в бинокль прямо на Элиаса, и на его губах играла странная, недоуменная улыбка, будто он наконец увидел в данных что-то невероятно интересное. Потом и он исчез.

«Собиратель», потеряв половину корпуса, начал медленно, величаво крениться. Но падал он не в воду, а в саму ткань слоистой памяти, растворяясь в ней, как сахар в чае. Через минуту от грозного корабля Гильдии не осталось ничего. Только несколько плавающих обломков да медленно рассеивающееся облако чёрной пыли — остатки тех самых камней.

«Плачущий Корсар», совершив акт мести, замер. Его форма стала нестабильной, лохмотья парусов обвисли. Фигура у штурвала повернулась к «Туманной Надежде». На миг капюшон откинулся, и Элиас снова увидел своё искажённое болью лицо. Но теперь в этих светящихся глазах не было ни ярости, ни укора. Было... спокойствие. И благодарность. Призрак кивнул — один раз, медленно. Потом начал светлеть, становиться прозрачным. От его корпуса отлетали блёстки, как пепел от костра. Через несколько секунд он растаял совсем, оставив после себя лишь лёгкую рябь на воде и чувство... завершённости. Боль Элиаса, принятая и прожитая до конца, наконец отпустила его. Обе.

На палубе «Туманной Надежды» стояла шокированная тишина. Они выжили. Но цена... Лира смотрела на тело Гаррета, которое молодые матросы уже накрыли парусиной. На Эймона, который, рыдая беззвучно, сидел рядом. На Элиаса, стоящего на коленях рядом со своим старым другом, его маска была опущена, а плечи слегка вздрагивали.

И в этот момент раздался треск. Не громкий. Но такой чёткий, такой неправильный, что все вздрогнули и подняли головы.

Трещина. Тонкая, как волосок, чёрная линия побежала по идеальной поверхности светящейся сферы, прямо от того места, где исчез «Собиратель», к самому центру, к «Вещему Сну».

Равновесие было нарушено. Кокон начинал ломаться.