9

Прошло три месяца. Тупик со временем перестал быть острым ножом в горле. Теперь он превратился в тупую, хроническую головную боль, с которой приходилось жить и работать. Сэм Келлер, как и его отдел, не верили, что дело может быть настолько глухим, что просто не за что зацепиться. Весь азарт Сэма потух, как сырой фитиль. Пить он больше не мог — от алкоголя тремор в руках становился только хуже, а ясность мысли, и без того затуманенная дымом, ему была нужна. Пусть даже для этого безнадёжного дела.

Он перестал крушить всё вокруг и орать по утрам. Ярость, не найдя выхода вовне, сжалась внутри в плотный, холодный шар — источник постоянного, низкочастотного раздражения. Его кабинет больше не напоминал поле боя. Он просто был грязным и задымлённым. Фотографии Кайла Риджвея всё ещё висели, но на них уже почти не смотрели. Они стали частью пейзажа, как постер на стене, напоминание о профессиональном поражении. Вместе с напарником они работали над другими делами, и всё шло прекрасно. Но дело с Кайлом не продвигалось ни на йоту и висело огромным, немым грузом на душе.

Работа теперь была рутиной, монотонным перебором. Каждое утро Сэм и Дэниел (которого Сэм снова называл Ди) встречались за кофе, который был теперь чуть менее отвратительным. Они брали свежий список из базы данных — очередную порцию тёмных «Хонд Аккорд», выуженных системой по новым, всё более изощрённым фильтрам: «владельцы с высшим образованием», «владельцы моложе 50», «владельцы без криминальной истории, но с штрафами за превышение скорости», «владельцы, жившие в радиусе 5 миль от колледжа Элмхарст».

Они звонили. Бесконечно звонили.

— Добрый день, это детектив Келлер из отдела полиции Итаки. Мы проводим проверку по делу о краже. Ваш автомобиль, тёмный «Хонда Аккорд», был замечен в районе промзоны в ночь на такое-то число. Не могли бы вы подтвердить, где находились? Да, понимаем. Спасибо. Извините за беспокойство.

Алиби. Алиби. Алиби. Работа, дом, бар, девушка, больная родственница. Сотни одинаковых, скучных, проверяемых историй. Иногда Сэм, чтобы не сойти с ума, усложнял вопросы.

— А вы часто ездите в ту промзону ночью? Нет? А почему тогда на вашей машине следы той самой, редкой глины, которая есть только в заброшенном карьере рядом с «Авророй»? — Он врал, конечно. Но по паузе на том конце провода, по изменению интонации он ловил малейшую дрожь. Ничего, только испуг обывателя, которому позвонил детектив.

Параллельно шла другая жизнь отдела. Мир не остановился из-за одного обугленного студента. Капитан Лоуренс, видя, что Келлер зациклился, но хотя бы не устраивает погром, начал подкидывать ему и другие дела. Мелкие, чтобы размяться. Сэм брал их с видимой неохотой, но втайне был благодарен. Это отвлекало.

Одно из таких дел было почти комичным. Кто-то в элитном районе на окраине систематически воровал садовых гномов. Не всех подряд, а только определённых — старинных, керамических, с выраженными лицами. Вор оставлял на месте пропажи аккуратно сложенную стодолларовую купюру.

«За эмоциональный ущерб», — как позже объяснил он на допросе. Им оказался пожилой коллекционер-миллионер, страдавший деменцией на ранней стадии. Он искренне считал, что «выкупает» гномов у «недостойных хозяев». Сэм, допрашивая его в его же особняке, заваленном сотнями керамических фигурок, не мог решить, смеяться ему или плакать. Он закрыл дело, списав на психическое здоровье, и конфисковал у старика одну сигару «Куба Либре», которую тут же выкурил на крыльце, глядя на закат.

— Вся жизнь — цирк, дорогой мой Ди, — сказал он тогда Грейвзу, выпуская густой, сладковатый дым. — Только клоуны разные. А мы тут, посередине, пытаемся навести порядок в сумасшедшем доме. Не хочешь пойти вечером в клуб и отжарить пару красоток?

Ди, привыкший к неожиданным высказываниям напарника, лишь спокойно сказал:

— А потом ты опять разнесёшь кабинет, потому что Люси найдёт в кармане у тебя трусики и след помады на рубашке.

Сэм лишь цыкнул и закатил глаза, но углы его губ дрогнули.

Были и серьёзные, но простые дела.

Драка в баре с поножовщиной — очевидцы, записи, задержание на месте. Угон машины подростками — нашли через три часа по сигналу GPS. Это была механическая работа, почти терапевтичная. Она напоминала Сэму, что он всё ещё может что-то контролировать. Что не все преступления — идеальные, безликие чёрные дыры, как дело Риджвея.

Люси позвонила снова. Её голос был усталым, безэмоциональным, как автоответчик.

— Суд назначил время для встреч. Каждую вторую субботу. С двух до шести. Забираешь его у меня, возвращаешь ко мне. И без твоих выходок. Понятно?

— Понятно, — коротко ответил Сэм.

В груди болезненно ёкнуло. Она положила трубку.

В ту субботу Сэм встал раньше обычного. Он выбрился тщательнее, чем для суда, надел тёмные джинсы, чистую белую футболку и свою кожаную куртку-бомбер. Купил по дороге два хот-дога (один с кетчупом, один без — он помнил, что Эндрю не любит кетчуп) и два стакана колы. Подъехал к дому, где жили Люси и Эндрю, ровно в два.

Эндрю, семилетний мальчик с тёмными, как у отца, глазами, увидев машину, с весёлым криком побежал к отцу. Он был одет в футболку с супергероем, которую Сэм ему подарил, кажется, на прошлое Рождество, и в тёплую куртку. Шапка была зажата в руке — он снова отказался её надевать. Люси стояла в дверях, её лицо было каменным. Она кивнула Сэму, не глядя прямо на него. Люси стояла в банном халате чуть выше колен, с полотенцем, накрученным на мокрые волосы. Сэм смотрел на неё. На её ноги, скрещённые в закрытой, защитной позе. Ему дико, до физической боли, захотелось сорвать это полотенце, вдохнуть запах шампуня с её шеи, оставить лёгкий укус на её ключице — не от страсти, а от права, от памяти, от дикой, невыносимой тоски по тому, что было и чего уже не вернуть. Он на автомате сделал шаг к ней, но резко остановился, будто споткнулся о невидимую стену. Люси, словно почувствовав этот импульс, открыла дверь и без слов скрылась внутри, захлопнув её.

— Пап, — сказал Эндрю, уже у машины.

— Привет, — выдавил из себя Сэм. Он хотел обнять его, но руки повисли в воздухе. Эндрю не любил «телячьи нежности», говоря, что он уже взрослый для такого. Вместо этого Сэм похлопал его по плечу, чувствуя под ладонью тонкую кость. — Поехали?

Планов не было. Сэм водил машину, не зная куда. Они съели хот-доги на парковке у озера, молча смотря на воду. Потом Сэм, отчаявшись, повёз его в парк развлечений на окраине. Это было ошибкой. Шум, толпа, визжащие сирены аттракционов и кричащие дети — всё это било по оголённым нервам Сэма. Его пальцы правой руки снова начали выбивать тот немой, тревожный ритм по металлическим перилам, словно он стучал морзянку своего бессилия. Эндрю смотрел на него исподлобья. Он знал. Он видел это много раз. Видел, как папа заводится, как каменеет его лицо, как что-то ломается внутри.

— Пап, давай уйдём. Мне здесь не нравится, — тихо, но настойчиво сказал мальчик.

Сэм выдохнул, делая нарочито глубокий вдох. Жутко хотелось курить, но он дал себе слово — не курить при сыне. Хотя бы сегодня. Отчаяние начало перерастать в знакомую, подкатывающую к горлу ярость — на себя, на ситуацию, на весь этот проклятый, яркий, шумный мир. И тогда он увидел рекламу на билборде: сегодня на университетском стадионе матч местной молодёжной футбольной лиги. Ничего особенного. Просто дети бегают за мячом.

— Хочешь на футбол? — спросил он, почти не надеясь.

Эндрю пожал плечами.

— Ну давай.

Они купили билеты, взяли попкорн и липкую, розовую вату, которой Сэм уже успел запачкать пальцы. Он нервно вытирал липкость о джинсы. Уселись высоко на трибунах, под холодным, но ярким весенним солнцем. Сэм натянул забытую сыном шапку на его голову и застёгнул куртку на все пуговицы. И только потом, отвернувшись, с облегчением выкурил первую сигарету, задерживая дым, чтобы не дуть на ребёнка. Игра была невыразительной, клубы — любительскими. Но там были правила, чёткие, понятные. Мяч, ворота, судья, свисток. Не было тупиков. Не было обугленных тел в ямах. Было просто движение, шум трибун, азарт, который был чистым, простым и невинным.

Сэм, к своему собственному удивлению, начал комментировать. Не матом и ядовитым сарказмом, как обычно, а простыми, понятными словами.

— Смотри, №10 хороший пас отдал. Ой, промахнулись. А вот сейчас фола быть не должно, чистый отбор.

Эндрю сначала молчал, потом начал кивать. Потом спросил:

— Пап, а ты раньше играл?

— В юности, — ответил Сэм, делая последнюю затяжку и затушив окурок о грубый бетон трибуны. — На позиции защитника. Жёстко играл, меня часто удаляли.

— Почему?

— Потому что я не всегда соблюдал правила. Сразу лез драться, — Сэм усмехнулся, и в этой усмешке впервые за многие дни не было горечи, а было что-то похожее на усталую самоиронию. — Думал, что цель оправдывает средства. Но на футболе так не работает. Там за нарушение — жёлтая карточка. Или красная. И твоей команде приходится доигрывать в меньшинстве.

Он посмотрел на сына и обнял его. Тот слушал, его тёмные, как у отца, глаза были широко раскрыты.

— Это как в твоей работе? — осторожно спросил Эндрю.

Сэм замер. Прямо в яблочко. Из уст семилетнего ребенка.

— Да, — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Почти как в работе. Только там карточки другие. И ставки повыше.

— Я тоже хочу стать детективом, как ты.

Сэм нервно сжал кулаки, почувствовав, как по спине пробежал холодок.

— Не надо, Эндрю. Оно того не стоит. Это самое худшее место.

Мальчик не стал спорить, просто молча смотрел на бегающих по полю ребят, усваивая это странное, горькое признание от своего отца.

Они просидели так все девяносто минут. Не говорили много. Просто были вместе. На обратном пути в машине царила не неловкая тишина, а спокойная, уставшая. Эндрю клевал носом, прислонившись к стеклу.

— Пап? — прошептал он, уже почти засыпая.

— Да?

— А в следующий раз можно снова на футбол?

В горле у Сэма встал тугой, горячий ком. Он сглотнул.

— Конечно. Можно хоть каждый раз. Давай я сниму поле, а ты позовёшь друзей, и мы все вместе побегаем? Как тебе предложение? Может, даже взять пару других пап, чтобы я с вами с ума не сошёл.

— Хорошо, пап. Я подумаю, — пробормотал Эндрю, и его дыхание стало ровным.

Когда он вернул сына Люси, было без пяти шесть. Мальчик, проснувшись, обернулся и неловко, но крепко обнял его за талию.

— Пока, пап.

— Пока, — сказал Сэм и, к своему же удивлению, наклонился и поцеловал сына в макушку, крепче прижимая к себе на секунду, вдыхая запах детского шампуня, попкорна и беззаботности. Люси, наблюдая за этим с порога, ничего не сказала. Но её взгляд, обычно ледяной, смягчился на долю секунды, в нём мелькнула сложная смесь боли, надежды и усталости.

Сэм сел в машину и долго сидел, не заводя мотор. Он чувствовал себя не опустошённым. Скорее, усталым, но странно спокойным. Это чувство было хрупким, как первый тонкий лёд, по которому нельзя ступить, но которым можно любоваться. Он знал, что завтра снова будет тонна бумажной работы, сотни бесполезных звонков, стена с фотографией Кайла. Понимал, что ярость и фрустрация никуда не делись, они просто затаились. Но теперь, где-то очень глубоко, под всеми слоями цинизма и горечи, появилась другая, крошечная точка опоры. Не большая, не яркая. Просто тихое, данное самому себе и семилетнему мальчику обещание: «В следующий раз».

Он завёл машину и поехал домой. В свою пустую, тихую квартиру, в которой он до сих пор не разобрал коробки с вещами, стоявшие в углу гостиной, как памятник рухнувшей жизни. Ему нужно было выспаться. Потому что в понедельник охота — пусть и безнадёжная — продолжится. А хорошему охотнику нужны силы. И, как ни странно, причина, чтобы возвращаться с этой охоты живым. И, по возможности, не совсем монстром. Сэм держал в руке снотворное и автоматически потянулся взглядом к бутылке с виски на кухонной стойке. Но пальцы, ещё пахнувшие ватой и сигаретным дымом, не дрогнули. Он убрал бутылку в шкаф, засунул таблетки обратно в аптечку и налил себе полный стакан простой, холодной воды. Выпил залпом. Это был его маленький, никому не заметный подвиг. Подвиг ради «следующего раза».

***

Звонок раздался в среду вечером, когда Брайан в который раз перепроверял чертежи для финального проекта. На экране телефона светилось: ОТЕЦ.

— Брайан, — голос Отто Нойманна звучал ровно, деловито, но в нём всегда угадывалась тёплая, сдержанная нота, когда он говорил с сыном. — Ты за рулём сейчас?

— Нет, дома. Что-то случилось?

— Всё в порядке. Дело вот в чём. Тут у нас продаётся очень хорошая машина. «Тойота Камри», 2006-й, чёрная, пробег смешной. Хозяйка — вдова, почти не ездила, продаёт, потому что переезжает к дочери во Флориду. Цена адекватная.

Брайан откинулся на стуле. «Хонда» служила исправно, но её возраст давал о себе знать.

— Звучит неплохо. Но у меня же есть машина.

— Именно об этом. Я нашёл покупателя и на твою малышку. Мой старый знакомый, Джерри. Он как раз ищет недорогую, надёжную машину для своего сына-студента. Он в Хорсхэдс. Знаешь, это почти на полпути между тобой и нами. Он готов купить сразу, без заморочек, за наличные, — продолжал Отто. — Приезжай на своей, встретишься с ним, продашь. А оттуда мы тебя уже заберём, или он тебя к нам подбросит — договоримся. Деньги от «Хонды» оставь себе. «Тойоту» я полностью оплачиваю. Считай, подарок к успешному окончанию учёбы. Хотя до диплома ещё есть время, — он чуть усмехнулся.

Брайан молчал, обрабатывая информацию. Предложение было более чем щедрым.

— Пап, это слишком.

— Пустяки. Я хочу, чтобы ты ездил на чём-то безопасном и современном. Эта «Тойота» — как раз. Так что как? Соскучились мы тут.

В трубке послышался другой голос, звонкий и полный нетерпения:

— Брайан? Дорогой, это мама! Ты приедешь? Что тебе приготовить?

Брайан невольно улыбнулся. Улыбка вышла напряжённой, непривычной для мышц лица, но искренней.

— Приеду, мам. В пятницу, сразу после пар. С работы отпрошусь. Скучаю по дому.

— Ура! — крикнула Ева. — Говори, что готовить! Твой любимый штрудель? Гуляш? Грибной суп?

— Всё, что ты приготовишь, будет лучшим, — сказал он мягко. — Но если бы был выбор, пожалуй, твой гуляш. И штрудель. И суп.

Ева засмеялась, довольная.

— Всё будет! Всё!

Отто снова взял трубку, но в его голосе теперь тоже слышалась улыбка.

— Договорились, сын. Скинь мне время, когда выедешь в пятницу. Я всё согласую с Джерри. Счастливого пути.

В четверг Брайан подошёл к мистеру Дэвису в «Вертексе».

— Сэр, мне нужно взять отгул в пятницу после обеда и, возможно, на понедельник. Семейные обстоятельства — надо съездить домой, в Огайо.

Дэвис, просматривавший смету, поднял на него глаза.

— Всё в порядке?

— Да, всё хорошо. Родители хотят сделать сюрприз, — Брайан слегка пожал плечами, изображая лёгкое смущение. Это сработало.

— Конечно, Брайан. Делай, что нужно. Твои проекты и так всегда на неделю впереди графика. Хорошо отдохни.

В пятницу, ровно после последней лекции по архитектурному проектированию, Брайан отправился к своей машине. Он нёс только небольшую спортивную сумку с парой смен одежды, туалетными принадлежностями и документами на «Хонду». Ничего лишнего. Он сел за руль, завёл двигатель. Машина отозвалась привычным, немного дребезжащим гулом. Он выехал из Итаки, взяв курс на юго-запад, по трассе I-81.

Поездка была долгой и монотонной. Примерно пять с половиной часов чистого времени в пути. Он ехал, почти не выключая музыку, подпевая. Пейзаж за окном менялся: холмистые, ещё серые от предвесенней сырости поля Нью-Йорка сменились лесистыми предгорьями Пенсильвании. Он делал одну остановку на заправке, чтобы заправиться, купить бутылку воды и сэндвич, который съел, не замечая вкуса. Его мозг, отвыкший от простора, частично отключился, перейдя в режим наблюдения за дорогой. Он не думал о Кайле, о Софи, о дневниках Клауса. Он был просто сыном, едущим домой. Это чувство было непривычным и на удивление приятным. Оно было слишком нормальным.

К семи вечера он свернул с хайвея в Хорсхэдс, согласно указаниям навигатора. Встреча была назначена на парковке у большого супермаркета. Там его уже ждал Джерри — крепкий, седеющий мужчина в рабочей куртке, с открытым лицом.

— Брайан? Вылитый Отто в молодости! — Джерри протянул ему руку. — Давай посмотрим на твоего железного коня.

Осмотр был быстрым и деловым. Джерри завёл машину, послушал двигатель, проехал пару кругов по парковке.

— Отто говорил — машинка ухоженная. Так и есть. Договорились на две тысячи восемьсот, да?

— Да, — кивнул Брайан.

— Отлично. — Джерри достал из внутреннего кармана куртки плотную пачку купюр, аккуратно пересчитал и протянул Брайану. — Всё тут. Документы?

Брайан передал ему регистрацию и титул. Джерри быстро заполнил бумаги о продаже, один экземпляр отдал Брайану.

— Всё, сынок. Поздравляю с продажей. А теперь поехали. Я тебя до самого дома Отто довезу, у меня как раз путь лежит в том направлении. Садись.

Брайан, с пачкой денег в кармане и лёгкой невесомостью от того, что он больше не владелец «Хонды», сел на пассажирское сиденье в пикап Джерри. Оставшаяся часть пути — ещё около трёх часов — прошла в разговорах о погоде, о работе Отто, о том, как учится Брайан. Это был простой, ни к чему не обязывающий разговор. Брайан почти расслабился.

В родной город в Огайо они въехали уже затемно. Джерри высадил его на знакомом перекрёстке недалеко от дома.

— Передавай привет отцу! — крикнул он в окно и уехал. Брайан остался стоять с сумкой через плечо. Воздух пах иначе. Не озером и студенческим бытом, а чем-то знакомым до боли — пылью, старыми деревьями, тишиной пригорода. Ему не хотелось сразу идти домой. Ему захотелось пройтись.

Он свернул на старую улицу, ведущую к тому месту, где когда-то стоял дом Клауса. Шаг его был лёгким, почти невесомым. Но когда он вышел на пустырь, то замер. Дома не было. На его месте и вокруг кипела стройка. Грузовики, даже сейчас, вечером, стояли рядами, высились каркасы будущих таунхаусов, пахло свежим деревом и бетоном. Фонари стройплощадки освещали уже почти законченный первый корпус — аккуратный, современный, с большими окнами. Брайан прислонился к ограждению и смотрел. В его голове сам собой начал возникать проект. Не этот, типовой и скучноватый, а свой: как можно было бы расположить дома иначе, чтобы сохранить больше зелени, как обыграть рельеф, какие материалы использовать для фасадов.

Он мечтал.

Чисто, по-профессиональному. Вот бы когда-нибудь иметь возможность строить целые районы по своим проектам. Нести порядок и красоту. Создавать, а не разрушать. Эта мысль на мгновение озарила его изнутри тёплым, почти забытым светом.

Затем, будто по инерции, ноги сами понесли его дальше, по тропинке, ведущей к лесному озеру. Тому самому. Ночь была тихой, лишь изредка где-то далеко лаяла собака. Он вышел на берег. Вода была чёрной, неподвижной, отражала редкие звёзды. Здесь, в этих глухих, пахнущих тиной и прелыми листьями водах, лежали останки Дерека Андерсона. Брайан стоял, не двигаясь, и смотрел на гладь. Никакой паники, никакого ужаса. Всё было спокойно. Ничто не всплыло. Ничто не побеспокоило. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, как будто отряхивая с ног тину прошлого.

Когда он, наконец, свернул на свою улицу и увидел освещённые окна родительского дома, его сердце странно ёкнуло. Он ускорил шаг. Дверь распахнулась ещё до того, как он поднялся на крыльцо. На пороге стояла Ева, и, увидев его, она издала счастливый, немного истеричный визг.

— Сынок! — Она слетела с крыльца и вцепилась в него, обвивая руками шею, осыпая его щёки быстрыми, влажными поцелуями. — Брайан! Родной мой!

Брайан обнял её, позволив этому потоку материнской любви накрыть себя с головой. Он прижался щекой к её волосам, пахнущим знакомыми духами и выпечкой.

— Привет, мам.

За Евой, стараясь сохранить солидность, но не скрывая широкой улыбки, появился Отто.

— Ну наконец-то, — сказал он, подходя и хватая сына в крепкие объятия, похлопывая по спине. — Вымахал ещё! И плечищи! Красавец. Совсем мужчина.

— Привет, пап.

— Ну хватит тут на пороге стоять, заходи, заходи! — засуетилась Ева.

— Ужин готов! Но сначала, — она хитро подмигнула. — Папа хочет тебе кое-что показать.

Отто кивнул и повёл Брайана не в дом, а в сторону гаража.

— Приготовься, — таинственно сказал он, открывая боковую дверь и включая свет.

В свете люминесцентных ламп на чистом бетонном полу стояла она. Чёрная «Тойота Камри» 2006 года. Линии кузова были гладкими, стремительными, без единой царапины. Хромированные детали блестели. Машина выглядела как только что из салона, только лучше — в ней чувствовалась ухоженность, а не стерильность. Брайан присвистнул, медленно обходя её кругом.

— Пап. Она же... Это слишком. Слишком дорогая.

— Пустяки, — отмахнулся Отто, но по его лицу было видно, как он горд и счастлив. — Я сказал же — хочу, чтобы ты ездил на нормальной, безопасной машине. Эта — как раз. Подвеска, тормоза, подушки безопасности — всё топ.

Брайан открыл водительскую дверь. Свежий, едва уловимый запах кожи и чистоты. Салон был безупречен. Он сел за руль, отрегулировал сиденье под свой рост. Руки сами легли на руль. Он повернул ключ в замке зажигания, нажал на педаль. Двигатель завёлся с тихим, бархатистым урчанием, без намёка на вибрацию. Он сидел так несколько минут, слушая ровную работу мотора, ощущая под пальцами прохладу кожи на руле. Это был прекрасный инструмент. Совершенный. Он был счастливым сыном, которому отец подарил отличный автомобиль. Искренне, по-детски счастливым.

— Ну что, испытаем завтра? — спросил Отто, положив руку ему на плечо.

— Обязательно, — улыбнулся Брайан, глуша двигатель.

— А теперь идём, а то мать огреет палкой нас обоих.

Ужин был пиром. Стол ломился от еды: гуляш, томлёный по рецепту Евы с тмином и паприкой, пушистый картофельный клёцки, хрустящие солёные огурчики, которые она сама солила, и, конечно, яблочный штрудель, от которого по всей кухне стоял божественный аромат корицы и свежей выпечки. Ева постоянно подкладывала ему еду, спрашивала про учёбу, про Софи (Брайан сухо ответил, что они решили пожить отдельно, и Ева, помрачнев, кивнула, не стала лезть), про друзей. Отто рассказывал о своих проектах на работе, спрашивал мнение Брайана о новых строительных материалах. Разговор тек плавно, тепло, наполненный шутками, воспоминаниями и тихим, взаимным обожанием. Брайан ел, пил, смеялся над отцовскими историями и чувствовал, как каменная тяжесть, лежавшая у него в груди все эти месяцы, понемногу тает, растворяясь в этом простом, ясном свете семейного очага. Он был дома. Он был любимым сыном. И на всё остальное сейчас не было места. Здесь, за этим столом, Брайан Нойманн был цельным. И это чувство, пусть и обманчивое, было таким сладким, что он позволил себе в него погрузиться с головой, забыв на время о том, что под этой цельностью скрываются трещины, уходящие в самые тёмные глубины его существа и истории его семьи.

***

Возвращение в Итаку после отчего дома было похоже на переход из цветного фильма в чёрно-белый, но с более чёткими контурами. Брайан чувствовал себя откалиброванным. Новая машина, чёрная и бесшумная, была не просто транспортным средством — она была символом обновления, подарком от мира порядка и любви. Ему нужно было подчеркнуть это обновление, встроить его в свою систему. Поэтому он отправился в торговый центр, чтобы купить новые наушники с качественным шумоподавлением и внешний жёсткий диск для архивации проектов и иного.

Он стоял у витрины электроники, сравнивая характеристики, когда краем глаза уловил знакомый силуэт в соседнем книжном. Высокая, чуть сутулая фигура, русые волосы. Софи. Она перебирала стопку книг по биологии, её лицо было сосредоточенным и усталым. Брайан наблюдал за ней секунду, анализируя своё состояние. Ни тревоги, ни ярости, лишь лёгкий, холодный осадок неразрешённости. Это был незакрытый файл. А он не любил незакрытых файлов.

Он отложил наушники и вошёл в книжный.

— Привет, Софи.

Она вздрогнула так, будто её ударили током, и почти выронила тяжёлый том. Её глаза, широко распахнутые, метнулись к нему, застыли, наполняясь привычной смесью страха и чего-то ещё — боли, любопытства, усталости.

— Привет, Брайан.

— Как ты? Давно не видел тебя.

— Нормально, — ответила она, отводя взгляд на книгу в руках, будто ища в ней опоры. — А ты?

— Тоже. — Он помолчал, глядя на её опущенную голову. — Давай посидим где-нибудь. Поговорим.

Она, колеблясь, кивнула, не глядя на него. Они нашли безлюдную кофейню на верхнем этаже ТЦ, заказали два латте. Сидели молча, пока бариста взбивал молоко. Звук пара был громче их тишины.

— Я вёл себя как последний ублюдок, — начал Брайан первым. Его голос был ровным, без эмоций, как чтение отчёта. — Я не просто накосячил. Я растоптал всё, что у нас было. И даже не извинился по-человечески. Только орал и оправдывался. Прости меня за это. Хотя я не заслуживаю прощения.

Он смотрел не на неё, а в свою чашку, но каждое слово было выверенным и точным.

Софи медленно вращала свою кружку, глядя на пенку.

— Я не держу на тебя зла, Брайан, — сказала она тихо. — Я слишком устала, чтобы держать зло. И я не хочу, чтобы мы расходились на такой ужасной ноте. Как враги. Мы же не враги.

— Нет, — согласился он. — Не враги.

Он поднял на неё взгляд. Она выглядела такой хрупкой. И в этот момент им овладел не порыв чувств, а холодное, аналитическое любопытство.

А что, если? Что осталось на самом дне?

Он наклонился через стол. Медленно, давая ей все шансы отпрянуть. Его губы коснулись её губ. Сначала просто, вопросительно. Она не отстранилась. Тогда он углубил поцелуй, одна рука потянулась к её щеке, пальцы запутались в волосах у виска, притягивая её ближе, но без былой ярости — с контролируемой силой, оставляющей пространство для манёвра. Он чувствовал знакомый вкус её помады, её прерывистое дыхание. Он искал в этом контакте хоть искру — страха, страсти, отвращения, чего угодно. В себе. В ней.

Поцелуй длился несколько секунд, которые показались вечностью. Он отстранился первым. Её глаза были закрыты. Потом она открыла их. В них не было ни слёз, ни гнева, ни любви. Была пустота. Та самая, которую он так часто видел в зеркале.

— Я ничего не почувствовала, — прошептала она. — Ничего. Не как раньше.

Он кивнул, как будто получил ожидаемые данные. Притянул её снова, но теперь только чтобы прижать лоб ко лбу — жест странной, лишённой эротики близости и прощания. Потом поцеловал в то место, где сходились её брови.

— Тогда развод? — спросил он так же тихо.

— Да, — выдохнула она. — Развод.

— Я подготовлю бумаги. Сам подам, чтобы тебе не пришлось с этим возиться. Если что будет нужно — звони. Всегда. Я приду в любое время.

Они вышли из ТЦ вместе, но уже как два посторонних человека. Он проводил её до её квартиры, кивнул на прощание и развернулся, засунув руки в карманы куртки. Он шёл без цели, позволив ногам нести себя. Они сами вынесли его к входу в тот самый парк. Он остановился, глядя в темнеющую чащу. Здесь он впервые увидел Кайла Риджвея. Здесь его план начал давать трещину. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, впуская в лёгкие холодный вечерний воздух, и выдохнул, будто выдыхая само это место, этот эпизод. Затем развернулся и ушёл прочь, не оглядываясь.

Ему нужно было тишины, но не одиночества квартиры. Он зашёл в другую, маленькую кофейню у кампуса, сел у окна, заказал чай и просто смотрел, как пар поднимается над керамической кружкой. Его мысли были чисты, почти стерильны. Один цикл его жизни был завершён. Пора было определять следующие цели.

Краем глаза он заметил быстрое движение. Кто-то целенаправленно шёл к его столику. Он обернулся с лёгким раздражением. Перед ним стояла девушка. Лицо показалось смутно знакомым, но контекст выпал.

— Привет! Я тебя сразу узнала! — её голос был звонким, взрывным, словно хлопушка в тишине библиотеки. — Помнишь, ты спас меня ночью в том парке? И проводил до общаги? Он будто только сейчас по-настоящему посмотрел на неё. Невысокая, чуть меньше Софи. Каштановые, слегка вьющиеся волосы, собранные в пучок, из которого выбивались упрямые пряди. Большие глаза цвета светлого мёда. И россыпь веснушек не только на носу, но и на скулах. Она тараторила с такой скоростью, что Брайану физически захотелось положить ладонь ей на рот, чтобы замедлить поток. Но девушка, не дожидаясь приглашения, уже уселась на свободный стул за его столиком.

— Я Тейлор, — она протянула руку через стол с такой энергией, будто собиралась не пожать её, а вырвать с корнем.

— Брайан, — он с неохотой пожал кончики её пальцев. — Больше не беспокоил тебя тот тип? — Нет-нет! Ты меня спас! Я тогда так перепугалась, что даже нормально не поблагодарила. Дай я куплю тебе пиво! Пожалуйста!

— Я за рулём.

Она на мгновение обиженно надула губы, что сделало её похожей на ребёнка, но сразу же оживилась.

— Тогда кофе! Или сок! Что угодно!

Брайан уже чувствовал усталость от этого энергетического вихря. Его аналитический взгляд скользнул по ней: джинсы, просторный свитер, рюкзак за плечом. Студентка.

— Сколько тебе лет, Тейлор?

— Восемнадцать! Ну, то есть семнадцать ещё. Через четыре месяца будет восемнадцать. А тебе?

— Двадцать один.

— О, ты, наверное, учишься где-то тут? Ты выглядишь как студент.

— Корнельский университет. Архитектура.

— Круто! А я в муниципальном колледже Итаки. На курсах графического дизайна пока что. Планирую потом куда-нибудь перевестись.

— Здесь одна живёшь?

— Да, в общаге! В той самой, куда ты меня тогда проводил. Это было жутко, но зато теперь у меня есть крутая история!

Она сияла, и это сияние било по его усталым нервам, как яркий луч фонаря в тёмной комнате.

— Понятно, — произнёс он, глядя на свой остывающий чай, намёк на окончание разговора.

— Оставь свой номер, Брайан! На всякий случай! — не унималась Тейлор.

Он посмотрел на это живое, навязчивое, абсолютно беззащитное существо. Опасность? Нет, просто шум. Раздражающий, но безвредный фон. Он нехотя, монотонно продиктовал номер. Она моментально достала телефон и набрала его. В кармане куртки Брайана завибрировал его телефон.

— Отлично! Теперь и у тебя мой есть! — она сияла победой.

Брайан встал.

— Мне надо идти. Не влезай больше куда попало.

— Ой, уже? Ну ладно. Спасибо ещё раз! — она крикнула ему вслед, продолжая махать.

Он даже не обернулся, просто поднял руку в коротком жесте прощания и вышел на улицу, к автомобилю. В салоне ещё пахло новизной. Он завёл двигатель и сидел минуту, глядя в темноту. В голове проигрывался холодный поцелуй Софи, за ним — вихревое появление Тейлор. Одно — окончательная тишина, эхо ушедшего. Другое — оглушительный, бессмысленный шум настоящего. Ему нужно было решить, в каком из этих направлений двигаться дальше. Пока что он просто нажал на газ и поехал в сторону дома.

Тишина в его квартире после встречи с Софи и нашествия Тейлор была особенно плотной, натянутой, как кожа на барабане. Брайану требовалось переключение. Не на бытовые задачи, а на другой уровень общения. Он запустил защищённый клиент Jabber. В окне чата уже висело несколько сообщений от SATOR.

SATOR (15:42): Демогоргон, друг мой. На днях перечитывал «Исповедь». Старое, мрачное чтиво о судебном психиатре. Рекомендую, если не знаком. Там есть любопытные размышления о природе насилия как творческого акта.

SATOR (19:10): Иногда думаю, если бы обстоятельства были иными, мы могли бы встретиться в каком-нибудь тихом баре. Обсудить подобные тексты за кружкой чего-нибудь крепкого. А так приходится довольствоваться цифровыми тенями. Что поделать.

SATOR (22:01): Ты давно молчишь. Всё в порядке с «проектом»?

Брайан устроился удобнее. Цифровая тень была предсказуема, она не требовала эмоций, только интеллекта и осторожности.

Demogorgon (23:18): Всё в порядке. «Проект» на стадии переоценки ресурсов. Книгу не читал. О чём она, если вкратце?

SATOR (23:19): О мастере, который доводит своих пациентов до самоуничтожения, не прикасаясь к ним. Чистая психология, искусство. Ты много читаешь?

Demogorgon (23:20): Выборочно. Чаще техническую литературу. По работе.

SATOR (23:21): Понимаю. А из визуальных медиа? Фильм «Зодиак» смотрел? Не про астрологию, про того самого маньяка. 2007 года.

Demogorgon (23:22): Нет. Стоит?

SATOR (23:23): Однозначно! Не голливудская страшилка, а методичное, почти документальное погружение в охоту и мышление охотника. Там прекрасно показано, как одержимость расследованием калечит жизни тех, кто ищет, и как хладнокровие помогает тому, кого ищут. Настоящая поэма о контроле и его потере.

Demogorgon (23:24): Отметил. Посмотрю.

Брайан чувствовал лёгкое давление. SATOR направлял разговор, задавая тон. Нужно было либо принять его правила, либо осторожно сместить фокус. Но затем пришёл новый вопрос.

SATOR (23:26): Любопытно. А какой ты внешне, друг? Просто чтобы было легче представить собеседника. Цвет волос, например?

Demogorgon (23:27): Светло-русые. Слегка вьются.

SATOR (23:28): Хм. Представил. А рост? Высокий?

Demogorgon (23:29): Нет. 172 см. Обычный.

Брайан солгал почти автоматически. Его настоящий рост (186 см) был слишком запоминающейся деталью. 172 — невысокий, среднестатистический, растворяющийся в толпе. SATOR копал. Вежливо, ненавязчиво, но копал.

SATOR (23:30): Обычный — лучшая маскировка. Интеллект редко живёт в броней оболочке. Он предпочитает неприметные сосуды. Ладно, не буду допрашивать. Как настроение? Не давит ли груз прошлых экспериментов?

Вопрос был двойным. И про «эксперименты», и про настроение. Прямой ответ на любой из аспектов был бы ошибкой.

Demogorgon (23:32): Настроение ровное. А груз он есть. Была неудача, недавняя.

SATOR (23:33): О? Расскажешь? Без деталей места, конечно.

Demogorgon (23:35): Цель осталась жива. Я затупил. Спешка, внешние факторы. Пришлось уходить. Теперь есть риск, могут искать.

Брайан закрыл глаза на секунду, вызывая в памяти случайную новость, которую мельком видел в ленте местных происшествий неделю назад. Нападение с ножом в городе Олбани, в полутора часах езды от Итаки. Преступник скрылся, жертва выжила, дала смутное описание. Идеальная канва для лжи.

Demogorgon (23:37): Чуть не попал в поле зрения. Из-за своей же глупой спешки. Теперь приходится быть тише воды.

SATOR (23:39): Понимаю. Спешка — яд для таких дел. Но не кори себя слишком сильно. Ошибки — часть пути. Главное — извлечь урок. Риск быть вычисленным высок?

Demogorgon (23:41): Не знаю. Остались следы. Не физические, но цифровые. Могли отследить примерную локацию. Я изменил все паттерны, но осадок неприятный.

SATOR (23:43): Локацию? Неужели настолько близко к дому? Это неосторожно, друг. Город-то большой?

Demogorgon (23:45): Не очень. Олбани. Оттуда.

Он выдохнул. Крючок заброшен. SATOR теперь «знал»: Демогоргон — невысокий блондин с вьющимися волосами, который действовал в районе Олбани и облажался, оставив цифровой след. Это была вымышленная личность, мусорная кукла, которую Брайан подставил под внимание своего таинственного собеседника. Теперь оставалось наблюдать. Будет ли SATOR проверять? Проявит чрезмерный интерес к Олбани? Попытается как-то обыграть эту информацию? Его реакция станет лакмусом — кто он: просто болтливый социопат, полицейский провокатор или нечто большее?

SATOR (23:48): Олбани... Да, не самое глухое место. Будь осторожен вдвойне. Цифровые следы страшнее физических, их сложнее стереть. Если понадобится совет по «чистке» — обращайся. У меня есть опыт.

Demogorgon (23:50): Спасибо. Пока справляюсь.

SATOR (23:51): Не сомневаюсь. Ты умён. Слишком умён для таких промахов. Отдохни, не зацикливайся. И посмотри «Зодиака». Уверен, тебе понравится. Спокойной ночи, друг мой.

Demogorgon (23:52): Спокойной ночи.

Брайан откинулся на спинку кресла. Сеанс связи закончен. Он дал ложную наводку и получил в ответ предложение помощи и рекомендацию фильма. Обмен прошёл вежливо, почти по-дружески. Но под этой вежливостью сквозила взаимная проверка на прочность. SATOR копал. Брайан закопал ложный клад и теперь сторожил, не появится ли кто-нибудь с лопатой.

Он отключил клиент, стёр логи. В тишине квартиры его мысли были кристально ясны. С одной стороны — закрытая дверь в лице Софи. С другой — навязчивый, но безобидный шум в лице Тейлор. И посередине — глубокая, тёмная река, ведущая к SATOR, единственному, кто, возможно, мог понять язык его внутренней тьмы. Но доверять было нельзя никому.

***

Дело пришло не по телефону, а с воплем. Экстренный вызов:

«Человек с ножом заперся в квартире на Лоуэлл-стрит, с ним заложница. Говорит, убьёт, если подойдут». Сэм и Грейвз ехали на место уже с сиренами, на ходу глотая кофе. Не тот масштаб, что с «Авророй», но адреналин был тот же — острый, живой, спасительный после месяцев тухлого тупика.

На месте всё было как в дешёвом криминальном сериале: перегороженная улица, толпа зевак за лентой, наряды в бронежилетах, перепуганные соседи. В квартире на втором этаже горел свет. Заложницей была бывшая девушка парня, Джессика. Сам парень, Кори Маллинз, — известный отделу мелкий грифёр с психопатическими замашками и историей домашнего насилия. На этот раз после ссоры он не просто избил её, а забаррикадировался с ней внутри, приставив к её горлу кухонный тесак. Через приоткрытое окно слышался его истеричный рёв: «Я её прикончу! Всех вас! Иди сюда, тварь!»

Капитан Лоуренс уже был на месте.

— Келлер, он отказывается говорить с переговорщиком. Кричит, что хочет поговорить с «настоящим копом, а не психологом-пидором». Твой конёк.

— Прелесть, — процедил Сэм, закуривая, не обращая внимания на осуждающие взгляды пожарных. — Ди, что у нас по нему?

— Две статьи за нападение, одна — за угрозу убийством. Лечился, но бросил. Работает грузчиком. Отец такой же, сидит за непредумышленное. Классика, иными словами.

— Любимая, — Сэм выдохнул дым и подошёл к лестнице, которую поставили под окнами. — Эй, Кори! Сэм Келлер, детектив! Слышишь меня?

Рёв прекратился.

— Один? — донёсся голос, хриплый от крика.

— Один. Давай поговорим, как мужики. Выпусти девушку, обсудим всё.

— Она не уйдёт! Она всё испортила!

— Что испортила, Кори?

— Всё! Она смеялась! СМЕЯЛАСЬ!

Сэм переглянулся с Грейвзом. Классический сценарий униженного эго.

— Я её не трону, если ты войдёшь один! — заорал Кори. — Без оружия! Или я сейчас... я сейчас сделаю ей больно!

Последние слова сорвались на визг. Потом послышался приглушённый женский стон — звук, полный такого ужаса, что кровь стыла в жилах. Сэм сжал кулаки. Его пальцы снова затрепетали, выбивая нервную дробь.

— Ладно, Кори! Я вхожу. Один. Покажи, что с ней.

— Дверь открыта! Только ты!

Лоуренс схватил его за плечо.

— Сэм, это ловушка. Он нестабилен.

— Он сейчас перережет ей глотку на наших глазах, Томас, — холодно ответил Сэм, стряхивая его руку. — Протокол — держать его на связи. Если услышите крик — штурмуете. Ди, ты на связи.

Он снял пиджак, расстёгнул кобуру, передал пистолет Грейвзу. Оставил только скрытый нож на лодыжке. Его сердце билось ровно, яростно. Это была прямая, простая угроза. И он хорошо знал, как с ними обращаться.

Дверь в подъезд действительно была не заперта. Лестничная клетка пахла плесенью и страхом. Дверь в квартиру 2B приоткрыта. Сэм толкнул её плечом.

— Кори! Я вхожу!

Гостинная была разгромлена: перевёрнутый стол, осколки вазы, пятно чего-то тёмного на ковре. И они. Кори, коренастый, потный, с безумными глазами, прижимал к себе Джессику. Девушка, бледная как полотно, с синяком под глазом, стояла, выгнувшись, потому что лезвие тесака было прижато к её шее так, что на белой коже уже выступала тонкая красная черта. Её глаза, полные слёз, встретились с взглядом Сэма, умоляя.

— Видишь? Видишь, что она со мной сделала? — захлёбывался Кори.

— Вижу, — Сэм говорил медленно, спокойно, раскачиваясь на носках, как боксёр.

Его взгляд сканировал комнату: расстояние — четыре шага, между ним и Кори — обломок стула.

— Но сейчас дело не в ней, Кори. Дело в тебе и во мне. Ты же хотел поговорить с настоящим копом. Вот я.

— Ты обманешь! Как все!

— Никто не обманывает тебя. Ты уже всё доказал. Ты сильнее её, все это видят. Теперь можешь её отпустить. Победил же.

Кори замер, его взгляд помутнел. Лезвие на секунду дрогнуло, отодвинулось на миллиметр. Это был шанс. Мизерный.

— Не верю... — прошептал он.

И в этот момент Джессика, почувствовав ослабление хватки, инстинктивно дёрнулась. Кори взревел, и его рука с ножом рванулась, чтобы вновь прижать лезвие. Но траектория изменилась. Вместо плоского прижимания — короткий, резкий рывок вперёд. Кончик тесака, острый как бритва, скользнул по шее Джессики, оставляя глубокую зияющую рану. Кровь хлынула фонтаном, алым веером по её светлой блузке.

Время остановилось. Звук — булькающий, хриплый хлюп — ударил Сэма по мозгам. Глаза Кори, полные ужаса от содеянного. И тут же ярость, животная, знакомая, правильная.

Сэм двинулся. Не четыре шага, а один, длинный, с разворота. Он не думал о протоколе, о переговорах, о последствиях. Он видел только кровь на горле девушки и морду ублюдка, который её пролил. Его левая рука, с силой, выработанной годами в спортзале и на улицах, с хрустом вывернула кисть Кори с ножом. Правая, сведённая в камень, со всей дури врезалась ему в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из лёгких парня. Сэм не остановился. Он довернул выкрученную руку, Кори согнулся, и в этот момент Сэм, используя его же инерцию, рванул его на себя и вниз, к полу, одновременно резко заведя свою руку ему под подбородок в удушающий захват.

Это был не полицейский приём. Это был боевой, «слюнявчик», который ломает шею. Сэм чувствовал хрящи под своими пальцами, слышал хрип. Он сжимал. Кори дёргался, бил его ногами по голеням, царапал. Сэм не чувствовал боли. Он видел перед глазами другое: обугленное тело отца в багажнике. Потом рану на шее Джессики. И ярость, наконец нашедшая цель, была прекрасна и ужасна. Он сжимал.

— КЕЛЛЕР! ОТПУСТИ! ОТПУСТИ ЕГО!

Кто-то вломился в дверь. Крики. Руки, тянущие его. Он не слышал, он сжимал, пока тело под ним не обмякло, не стало тяжёлым и безвольным. Только тогда чьи-то сильные руки оттащили его, повалили на пол. Он лежал на спине, глядя в потолок, его грудь вздымалась, пальцы всё ещё были сведены судорогой, будто сжимая невидимую шею.

Тишину взорвал звук сирен скорой. Кто-то кричал:

«Дышит! Девушка дышит! Давите на рану!»

Кто-то другой, над Сэмом:

«А этот? Пульс есть, но слабый. Шея... Боже, что он сделал!»

Сэм поднял голову. Через ноги мелькавших людей он увидел Кори. Тот лежал неестественно, его голова была повёрнута под странным углом. Глаза закатились. Потом взгляд Сэма нашёл Джессику. Парамедики давили на её шею, кровь была везде, но она была в сознании, её глаза, полные шока, смотрели прямо на него.

Потом.

Кабинет капитана Лоуренса. Сэм сидел напротив, в чистой, но помятой рубашке, на которой всё ещё были бурые пятна не его крови. Его руки лежали на коленях, но тремор был таким сильным, что это было видно невооружённым глазом.

— Он в коме, Сэм, — сказал Лоуренс без предисловий. — Повреждение шейного отдела позвоночника, отёк мозга. Врачи не дают прогнозов. Девушка выживет благодаря тебе. Если бы ты не вошёл и не остановил его, он бы перерезал ей сонную артерию полностью. У неё было секунд тридцать.

— Я... я его... — голос Сэма сорвался.

— Ты нейтрализовал вооружённого преступника, который только что нанёс тяжкие телесные своей заложнице, — перебил Лоуренс, и его голос был твёрдым, как сталь. — Протокол внутреннего расследования будет. Ты превысил необходимую силу? Возможно. Но выбора не было. Он ранил её у тебя на глазах. Любой суд присяжных, увидев запись с нательной камеры Грейвза, оправдает тебя. Ты спас жизнь.

— Я мог просто вырубить его, — выдавил Сэм, глядя на свои руки. Руки, которые только что могли убить.

— А он мог дёрнуть рукой ещё раз и добить её. Не загоняйся, Келлер. Ты сделал то, на что 99% копов не хватило бы духа. Рискнул своей жопой, зашёл один к психопату с ножом. Результат: одна ментальная уродина в коме, одна невинная девушка жива. В моей книге это называется хорошим рабочим днём.

Сэм молчал. Логика капитана была безупречной. Но в его голове стоял не логика, а звук — тот самый, хлюпающий, булькающий звук, когда сталь режет плоть. И чувство хруста под своими пальцами.

— Отстранение на две недели. Обязательный визит к психологу. Формальность, — продолжил Лоуренс. — Используй это время, чтобы прийти в себя. И быть с сыном. Ты ему сейчас нужнее, чем нам.

Сэм кивнул, не в силах говорить. Он вышел из кабинета. В коридоре его ждал Грейвз, бледный, с потёртым стаканом воды в руке.

— Сэм... — начал он.

— Не надо, Ди, — Сэм прошёл мимо, не глядя. — Просто не надо.

Он вышел из участка. Утро было ясным, холодным. Он сел в свою машину, но не завёл её. Достал сигарету, руки тряслись так, что он с третьей попытки смог прикурить. Он сделал глубокую затяжку, пытаясь заглушить тошноту, подкатывавшую к горлу. Он спас жизнь. Капитан прав. Но в груди у него сидело не чувство спасителя. Там сидела старая, знакомая тварь — ярость. Только теперь она была не абстрактной, направленной на тупик. Она была конкретной, липкой и тёплой. Она была на его руках.

Он заглушил недокуренную сигарету и, наконец, завёл машину. Ему нужно было ехать. Но не домой. Куда угодно. Только бы двигаться. Чтобы шум двигателя заглушил тот самый, хлюпающий звук в его голове. И чтобы трясущиеся руки на руле напоминали ему, что контроль — это иллюзия. А он только что доказал это самому себе самым ужасным образом.

Две недели отстранения пролетели в тумане кофе, сигарет и бессонных ночей, проведённых в гостиной с повторами бейсбольных матчей. Психолог из службы, пожилая женщина с глазами, видевшими всё, выслушала его, кивала и выписала заключение:

«Острая стрессовая реакция. Рекомендовано продолжение наблюдения». Сэм порвал копию, не доходя до мусорного бака.

Вернувшись на работу, он ожидал колких взглядов, шёпота за спиной, но отдел встретил его гробовым молчанием. Грейвз кивал ему сдержанно, остальные делали вид, что увлечены бумагами. Только Лоуренс вызвал его в кабинет в первый же день.

— Расследование закрыли, — капитан отодвинул папку. — Решили, что применение силы было оправданным в условиях непосредственной угрозы жизни заложницы и тебе самому. Кори Маллинз вышел из комы, оказался овощем. Не говорит, не ходит, кормят через трубку. Его адвокаты завели вой, но у них нет шансов. Запись с нательной камеры Дэна — железный аргумент.

Сэм молча кивнул, глядя в окно на серый двор участка.

«Вой». Какое точное слово.

— Но есть нюанс, — Лоуренс тяжело вздохнул, и Сэм почувствовал холодок вдоль позвоночника. — Прокуратура. Им не нравится статистика, и им не нравится, когда копы ломают позвоночники гражданам, даже если те граждане — мусор. Особенно теперь, когда этот мусор лежит и пускает слюни на подушку.

— Что они хотят? — голос Сэма прозвучал хрипло.

— Они хотят показательный процесс. Не над тобой — ты герой, спас девушку. Над самой системой. Над «избыточной агрессией в рядах полиции». Тебя вызывают на внутреннюю комиссию. Будут разбирать твои действия по секундам. Это не наказание, Сэм, политика и прочая херня.

Комиссия заседала в серой комнате без окон, пахнущей старыми папками и страхом. Три человека за столом: полковник из штаба, юрист из прокуратуры с лицом бухгалтера и психолог в строгом костюме. Они включили запись с камеры Грейвза. Сэм вновь увидел приоткрытую дверь, услышал свой голос:

«Вижу...». Увидел, как его собственная фигура в кадре замирает на секунду, когда лезвие скользит по шее Джессики. А потом — это стремительное, яростное движение. На записи оно выглядело ещё более жестоким, почти животным. Звук ударов, хруст, его собственное лицо, искажённое не концентрацией, а чистой, немой яростью.

— Детектив Келлер, — начал юрист. — Протокол при нейтрализации вооружённого преступника предписывает использовать минимально необходимую силу для обездвиживания. Объясните, почему после того, как вы вывернули руку подозреваемого и нанесли удар в солнечное сплетение, вы сочли необходимым применить удушающий захват, опасный для жизни?

— Он был вооружён. Он только что серьёзно ранил заложницу и продолжал сопротивляться, — ответил Сэм, чувствуя, как его ладони становятся влажными.

— На записи видно, что нож после вашего удара выпал из его руки. Он дерётся, но не тянется к оружию. Не считаете ли вы, что у вас было время применить наручники, а не этот приём?

— Считаю, что у меня не было времени на раздумья. Он мог иметь второй нож. Он мог дотянуться до первого. Он был в состоянии аффекта и представлял смертельную угрозу.

— Состояние аффекта, — повторил психолог, делая заметку. — А ваше состояние, детектив? Вы не находите, что ваша реакция также была аффективной?

Вопрос повис в воздухе. Сэм смотрел на свои руки, лежащие на столе. Они не дрожали. Они были холодны и неподвижны, как у трупа.

— Моей реакцией было желание остановить преступника и не дать ему нанести ещё один удар, — сказал он механически. — Я действовал исходя из опыта и инстинкта самосохранения.

Заседание длилось три часа. Они копались в его прошлом: драка в баре пять лет назад, жалоба на грубость от родственника задержанного, его выговор за несанкционированную погоню. Они снова вытащили на свет его диагноз — генерализованное тревожное расстройство. Каждый вопрос был иглой, призванной не найти истину, а надуть пузырь «системной ошибки».

Через неделю пришло решение.

«В связи с установленными фактами применения силы, превышающей необходимую для нейтрализации угрозы, и с учетом психофизиологического состояния сотрудника, детектива Сэма Келлера перевести с немедленным вступлением в силу на должность аналитика оперативной информации с испытательным сроком шесть месяцев. Запретить участие в оперативных мероприятиях, задержаниях и любой деятельности, связанной с непосредственным применением силы. Окончательное решение о дальнейшем прохождении службы принять по итогам испытательного срока».

Лоуренс, вручая ему приказ, выглядел на десять лет старше.

— Это лучшее, чего я мог добиться, Сэм. Отстранить хотели на полгода вообще без содержания. Суд был за тебя, но прокуратура рвалась показать зубы. Шесть месяцев за бумагами. Потом вернёшься.

— А дело Риджвея? — спросил Сэм, и голос его был плоским.

— Передано детективам Дэвису и Родригесу. Ты можешь консультировать, иметь доступ к материалам. Но не вести. Таковы условия.

Сэм взял приказ, сложил его аккуратно вдвое и сунул во внутренний карман пиджака. Он вышел из кабинета, прошёл мимо своего старого, уже занятого кем-то другим стола, и спустился в подвал, где ютился архив и несколько каморок для «офисного планктона». Его новое рабочее место представляло собой стол, заваленный папками с нераскрытыми делами пятилетней давности, и древний компьютер. Окна не было, воздух пах пылью и безысходностью.

Он сел, включил лампу. На столе лежала первая папка. «Дело № 08-447. Неопознанное тело в канаве. 2004 год». Он открыл её. Пожелтевшие фотографии, безликие отчёты. Мёртвая буква.

Его рука потянулась к сигаретам, но он остановил себя. Здесь курить нельзя. Правила. Он смотрел на свои пальцы, которые недавно могли сломать шею человеку, а теперь были пригодны только для того, чтобы листать мёртвые бумаги.

Где-то наверху, в мире, где пахло кофе, скрипели кобуры и звонили телефоны с новыми делами, шла жизнь. Его жизнь. Охота. Теперь она была за стеклом. И он сидел в этой тихой, пыльной клетке, слушая, как в его ушах, поверх гула системного блока, звучит тот самый, навязчивый, булькающий звук. И тихий, едва уловимый хруст.

Он закрыл папку. Вытащил из кармана приказ о переводе, развернул его и положил перед собой.