глава 5 ДЕЛО ТРУБА.

Я приехал совсем в другую страну, чем та, в которой был год назад.За короткий период в Израиль, где проживало 4,5 миллиона человек, приехал почти миллион новых репатриантов. Страна была похожа на переполненный улей в жаркий летний день, который кто-то ткнул палкой.Мой отец поехал в Иерусалим к своей сестре, а я с женой и сыном поехал к двоюродному брату на самый север Израиля. Мой брат служил офицером в израильской армии на самой северной границе, а его семью армия поселила в ближайший кибуц. В этом же кибуце оказались и мы.Вся страна тогда участвовала в приёме новых жителей, и в израильских кибуцах существовала целая программа под названием «Первый дом на родине». Мы оказались участниками этой программы.Израильские кибуцы — это воплощение советской идеи о коммунизме. То, что Советский Союз строил 70 с лишним лет, в Израиле реализовалось в кибуцах. От каждого по способностям и каждому по потребностям. Или почти по потребностям. Без денег и с работой на благо общины.Кибуцники так к этому и относились. Когда я попросил у нового знакомого кибуцника, который работал в яблочном саду, принести мне после работы пару яблок, он посмотрел на меня как на инопланетянина. Для него это было немыслимо. «Что значит принести?» — спросил он. — «Ведь это принадлежит кибуцу». Тогда я впервые увидел, насколько мы разные.В кибуце отсутствовали деньги. Все работали бесплатно, но при этом досыта ели, одевались и развлекались. Кибуцная столовая выглядела лучше любого кишинёвского ресторана. Чистота, гранит и мрамор, и замечательная еда. Три раза в день подавался шведский стол из нескольких блюд на выбор. Ты мог взять что хочешь и сколько хочешь. Вначале это вызывало восторг.Однако вскоре возникло ощущение отсутствия целей и стремления. Ничего не менялось, и ты мог прожить десятки лет в этом сытом и стоячем болоте.Новым репатриантам, таким как я, государство полгода платило пособие. В нашем случае это пособие получал кибуц. В течение этого времени мы ездили в близлежащий город и занимались в ульпане изучением языка.Уже там, в кибуце, я попробовал работать. Я ходил на ферму и доил коров. Конечно, израильская ферма очень отличалась от советских ферм, на которых я работал. Не было той грязи и примитивных технологий. И всё же это была дойка коров, пусть и на современных каруселях. Я почувствовал сильную разницу между собой в кибуце и в советском совхозе, где я был главным врачом.За работу на ферме кибуц платил мне деньги как вольнонаёмному. И всё же в таком бесцельном существовании долго находиться я не мог. Через какое-то время я почувствовал, что задыхаюсь и тону. У меня впервые возникло ощущение тупика. И мы решили уйти и перебраться в близлежащий город под названием Кирьят-Шмона. С иврита это переводилось как «городок восьмерых». Мы так его и называли — К8.Перебравшись в городок, мы получили государственную квартиру в районе, заполненном такими же новыми репатриантами, как и мы.Между кибуцем и городком К8 было всего 5 км. Но для израильской бюрократии это было непреодолимое расстояние. Наше пособие затерялось. Мы должны были начать получать деньги на свой счёт в банке, но месяц проходил за месяцем, а деньги всё не приходили.День за днём мы приходили в банк и слышали неизменный ответ: денег нет.У меня ещё оставались кое-какие сбережения от тыквы, в которую превратилась моя кишинёвская карета, но наступил день, когда закончилась и она.Жизнь человека подобна высоковольтным проводам, которые тянутся и утекают куда-то за горизонт. Но между этими проводами вдруг появляются дни, как бетонные столбы, на которых и держится эта жизнь. И вот наступил такой день.На нашем обеденном столе лежали полбуханки хлеба, миска риса и одно варёное яйцо. Денег не было вовсе, и одолжить практически не у кого. Я молча смотрел на этот стол и ждал, что жена выскажет мне хоть какой-то упрёк. Что она обвинит меня в создавшейся ситуации, спросит, как я допустил такое и почему не позаботился о них. Я бы напомнил ей, как хорошо она жила в Кишинёве благодаря мне. Объяснил бы ей, что моей вины в происходящем нет, и, может быть, сам обвинил бы её в неблагодарности. Я хотел, чтобы она упрекнула меня.Но она молчала. Молча, как само собой разумеющееся, она разделила еду на две части. Половину отдала мне, а половину взяла себе с сыном. Упрёка не было ни в словах, ни во взгляде, ни в жестах. И от этого мне стало ещё хуже. Ибо обвинять я начал себя сам. Подсознательно я понимал, что не очень-то и виноват в сложившейся ситуации, но это была моя семья, а значит, и ответственность была моя.И тогда я сделал то, чего пытался избежать до последней минуты, — позвонил родителям. Трубку взяла моя мать. Я объяснил ей, что у нас происходит, сказал, что в случившемся нет моей вины, и попросил в долг 100 долларов. Обещал вернуть, как только придут наши деньги. И моя дорогая мама в ответ сказала мне фразу, которую я помню дословно через столько лет. Она сказала: «Сынок, здесь капитализм. Выкручивайся как хочешь».Сейчас, через много лет, я представляю себе, какую душевную боль должна была испытать она, чтобы, зная, что её сын и внук голодают, всё же дать мне такой ответ. Правильный ответ. Но тогда я воспринял это как оглушительный удар. Я положил трубку и несколько минут не мог прийти в себя. И понял, что я действительно должен что-то делать.В тот же вечер я пошёл на простую и адскую работу. В соседнем городке был небольшой заводик с высокой заводской трубой. Каждую ночь какой-то трубочист в противогазе спускался внутрь этой трубы, зависал на люльке, подвешенной на канатах, и железной щёткой чистил трубу изнутри. В ту ночь этим трубочистом был я.Это была самая длинная ночь в моей жизни. До сих пор помню запах несвежей резины, темноту и всепоглощающее чувство отчаяния, которое овладело мной. Как я сюда попал, думал я. Что я делал неправильно. Ещё несколько месяцев назад у меня были сотни тысяч рублей, подо мной работали десятки и сотни человек, и я чувствовал себя хозяином жизни. А сейчас я висел в нескольких десятках метров над землёй, и от этого ещё сильнее ощущал глубину своего падения.Утром я выбрался из трубы другим человеком. Мне выдали обещанные 100 долларов, и я устремился навстречу к жене, чтобы пойти в супермаркет и купить еду. Деньги опять превратились из предмета в средство. Эти 100 долларов казались мне дороже тех сотен тысяч, которые когда-то были у меня.По дороге в супермаркет мы, скорее по привычке, забежали в свой банк, в который приходили дважды в день с вопросом о деньгах. И банковский клерк, который до этого всегда с кислым выражением лица мотал головой и говорил: «Денег нет», вдруг заулыбался, закивал и сказал: «Деньги пришли».Мы получили всю сумму за 4 месяца. Оказалось, мне не нужно было лезть в ту трубу. Всё разрешилось бы и так. Надо было просто дожить до утра. До одного грёбаного утра.Именно так я думал в первую минуту. Но потом вдруг понял, что кто-то специально пинками загнал меня в эту трубу. Ибо без этой трубы я так и остался бы самонадеянным разгильдяем с непоколебимой уверенностью в собственное везение и собственную неуязвимость. Но эта труба выбила из меня эти иллюзии. Во всяком случае, так мне тогда казалось.