Глава 5. Удар судьбы

Десять зим назад

Оглушающая тишина в тереме после громкого празднества ощущается мне до противных мурашек враждебной. Словно за каждым поворотом ожидают неприятности и недовольные взгляды матушки. Слуги и дружина, не знавшие несколько дней отдыха, выдохнули с облегчением, когда Святогор покинул земли отца. И только я, все еще напряженная, не могу найти покоя.

Отец отказал в женитьбе князю, который мог помочь нам справиться с голодом, и принял тяжелое решение отложить очередные смотрины. А матушка, наполненная гневом, обругала нас с младшими на глазах у всех советников, и добавила, что не желает видеть ближайшие несколько дней. Мне должно испытывать стыд, но я не чувствую его перед матушкой, как и вины. Слово отца – закон, и никто, даже княгиня, не вправе нарушать его. Знаю только, что просить милости стоит как раз только у него.

Но почему мне все равно так грузно на душе и больно в сердце? От обидных слов матери? Или от того, что батюшка позволил от любви ко мне, страдать народу? Буду ли я потом виновна в трудных днях крестьян, или все-таки матушка надавит на отца и заставит его отдать меня замуж богатому соседствующему с нами князю, чтобы поправить ухудшающееся положение на наших землях? Не знаю. Но уверена в одном – я сделаю все, ради отца и народа, который любит его не смотря на все непосильные трудности.

Мои тихие шаги разносятся по сеням, пока в руке догорает тонкая свеча. Воск, плавясь и стекая по подсвечнику, ожигает пальцы, но я не чувствую ничего, кроме холодного беспокойства. Оно сдавливает ребра, не позволяет свободно дышать и крадет желанный сон вот уже несколько ночей подряд.

Мне не спокойно с тех пор, как уехал Святогор, и я не могу найти сил все эти дни, чтобы подойти к отцу и извиниться. Сказать, что раскаиваюсь, что стыд за поведение при сватьях и князе вгрызся в меня почти до самых костей. И все это время, пока отец не выходил из своих покоев, решая вопросы о расстроенной помолвке, я не находила в себе храбрости, чтобы просто поговорить.

Идя по коридору к покоям отца, я мысленно прошу у Перуна благословения и мужества для тяжелого разговора. Потираю заледеневшие руки друг о друга, и тяжело выдыхаю. Нельзя быть слабой перед отцом, когда из-за меня может развязать междоусобная война в княжестве. Нельзя быть трусливой, зная, что великий князь Ярополк отстоял мое желание вместо того, чтобы просто отдать старому Святогору. Я не могу себе позволить больше избегать ответственности, зная, что обязана батюшке всей своей жизнью.

Остановившись около тяжелой двери в покои князя, поднимаю руку и почти стучу, спрашивая дозволения войти, как слышу грузный голос воеводы Ивана Никитича:

— Прости, княже, что тревожу в час поздний, но беда к двери твоей пришла.

За прикрытыми ставнями стоит летняя, теплая непроглядная ночь, все в тереме давно уже спят, но я превращаюсь в ледышку от слов Ивана Никитича. Оказывается, не только мы с батюшкой не можем сомкнуть глаз.

Между щелями порога горит свет от свечей и две темные тени пляшут на пороге, который я хотела пересечь. Поэтому, аккуратно примыкаю к незакрытой двери ухом и стараюсь не издать ни одного звука, чтобы не быть пойманной под подслушиваниями.

— До завтра не подождет, Иван? — спрашивает отец, тяжело вздыхая. Я представляю, как он потирает уставшие глаза и морщится от ноющей боли в спине, которая беспокоит его ни одну зиму. — Сходил бы для начала в умывальню, да в порядок себя привел прежде чем к князю своему в таком виде приходить.

— Решил, что лучше с дороги сразу с вестями к вам идти, князь.

— Нет никого рядом. Вольность можешь позволить себе. Говори прямо и как хочешь, Ванька. Одни мы сейчас с тобой.

— Не понравилось Святогору, что ты отверг предложение его о свадебке. Теперь войной он хочет пойти на тебя, Ярополк. Всю дорогу до границы рот поганый не закрывал да приговаривал, что несдобровать тебе, — без промедлений отвечает Иван Никитич, и я перестаю дышать.

Святогор хочет войны? И все из-за меня? Только из-за того, что отец слишком привязан ко мне и вознамерился идти против вековых правил, дав отворот-поворот Святогору?

О, перуново пламя...

— Бес старый! — я слышу, как отец бьет кулаком по столу, не сдерживаясь, и ругается в глухой тишине. — Все-таки решил угрожать нам?

— Говорил всему простому люду, что ты надменный пес, который решил, что может так общаться с ним.

— Сволочь безродная. И что же? Расправу ждать или с войском к воротам моим явится?

— Не знаю, княже, — звук вынимающегося и опускающегося меча в ножнах заставляет меня вздрогнуть. Иван Никитич никогда без надобности не показывает свой меч, а значит ничего хорошего ждать не стоит. — Но дружину выставлю на стену, и велю готовиться к походу или осаде.

— Сделай все, чтобы осады не было. Нельзя жертвовать народом, зная, что Святогор свой поганый нос даже из сеней не высунет. Я отправлю гонцов с письмом, постараюсь договориться, а ты не зевай, Ванька. И княгине ничего не говори. Не стоит беспокоить Дею, пусть злиться о сорванном сватовстве, а не думает о предстоящей войне.

— Будет сделано, княже. Кстати, о носах...

Представляю, как воевода кивает на приказ отца, и сдвигаюсь с места, чтобы увидеть побольше подробностей, как вдруг вижу два направленных взгляда в сторону двери. Сердце ухает вниз от насмешливой улыбки батюшки и веселых глаз Ивана Никитича.

— Негоже княжне подсушивать, Ярогнева. Заходи, не стой на пороге. — говорит отец и складывает руки на столе.

Нервно приоткрываю дверь, слыша, как предательски скрипят петли, и, клянясь, захожу в покои. Надежда разгорается во мне, как огонь в печи, когда отец ласково смотрит на меня и подзывает подойти. Иван Никитич стоит рядом со столом князя и с весельем, которое присуще только взрослому, поглядывает за тем, как я медленно подхожу к отцу. Он сидит за большим столом, вокруг него разложено множество свитков, а сам он кажется мне слишком уставшим.

— Иди отдыхать, Вань, — говорит батюшка, нее глядя на своего воеводу. — С утра обсудим оставшиеся проблемы.

— Как будет угодно, княже. — Иван Никитич низко кланяется отцу, а потом, развернувшись в мою сторону, оставляет еще один низкий поклон. — Доброй ночи, княжна.

Я дарю в ответ слабую улыбку и смотрю на то, каким широким и тяжелым шагом воевода покидает покои. Плохие вести оставили груз на плечах не только у нас с батюшкой. Иван Никитич всегда был подле отца, когда тот еще завоевывал уважение в Киреевском княжестве и брал в свои руки власть. Они прошли столько верст вместе, что он стал частью нашей семьи, и самым верным дружинником, поднявшимся от простого конюха до главного воеводы в княжестве. Его слова всегда имели вес, и все советники прислушивались к мудрым и правдивым мыслям Ивана Никитича.

Воевода никогда не лгал, не прятался от страха, шел напролом и кидался в бой с мечом наперевес во имя отца. Но теперь, когда зимы брали свое, его изношенные кости и старая закалка, к предстоящей войне, думаю, были не готовы. Так же не готов и отец, борющийся с голодом и нескончаемыми трудностями в княжестве последние пять зим.

— Яра? Ты что не спишь? — отец гладит меня по голове и старается улыбнуться, но получается лишь вымученная гримаса.

— Не могу, — я подхожу к нему ближе, ставя подсвечник с почти догоревшей свечой на стол. — Я же знаю, что ты тоже покоя найти не можешь после... — голос запинается, не давая выговорить оставшихся слов, но отцу и так понятно, что я хотела сказать.

Он манит меня к себе, отодвигается от стола и позволяет усесться к нему на колени, как в детстве. Я удобно обхватываю его широкую спину руками, утыкаясь носом в грудь, и тяжело вздыхаю. От чего-то на глаза наворачиваются слезы, а в душе снова все сжимается. Первый всхлип покидает горло прежде, чем я успеваю его проглотить.

— Ну что ты, что ты. Почем плачешь?

— Прости, отец. Это все из-за меня...

— Не глупи, дитя. Ни при каких условиях я не стал бы отдавать тебя этому старому бесу.

Я приподнимаюсь, заглядывая отцу в глаза, чтобы понять, что он имеет в виду. Как он может думать обо мне, зная, что Святогор мог бы поделиться с нами зерном и скотом? Почему позволяет голодной зиме из раза в раз мучиться людей, когда я стала бы легким решением в этом вопросе? Как вообще, приверженец всех правил и устоев, пошел всем наперекор, защищая меня перед важными мужами двух княжеств? Меня, маленькую княжну, которой написано на роду стать женой одного из сильнейших князей Мисаильского царства.

— Но как же? Как ты можешь жертвовать своим столом(1)?

— Я сделаю это всегда, если посчитаю нужным, Ярогнева, — отвечает отец, гладя меня по распущенным волосам. — Ты мой самый желанный ребенок, и я никогда не смогу отпустить тебя в этот злой мир, если не буду уверен, что тебя сможет защитить твой муж. А пока я буду делать все, чтобы сберечь тебя. И пожертвую всем княжеством ради своей первой дочери.

У меня перехватывает дыхание от его слов, и я снова приникаю к отцу, чтобы сжать его в объятьях. Слезы текут по щекам, впитываясь в его ночную рубаху, и осознание, что я не хочу покидать батюшку ни при каких обстоятельствах, добивает меня окончательно.

Потому что впереди нас ожидает всех смерть.

***

Я аккуратно закрываю за собой дверь, чтобы не разбудить младших, и делаю несколько маленьких вдохов. После разговора с отцом прошло несколько часов. Мы просидели с ним до самого рассвета, разговаривая обо всем на свете, и он пообещал в полдень взять нас с Грезой и Радимом на конную прогулку. Но удушающее ощущение опасности все равно не покидает меня. Кажется, что вот-вот и небеса обрушатся на нас, выпуская горящие пламенем молнии Перуна, чтобы покарать за все наши грехи.

Замечаю, как утреннее солнце касается ставней и позволяет по полу бежать первым тонким лучам к моим босым ногам. Пальчиков касается тепло и я подхожу к ставням, чтобы впустить в прохожую летний воздух. На дворе уже копошатся люди: с первыми зорями пастухи выводят скот в поля, кухарки набирают воды с колодцев, а дружина сменяется с ночного поста и идут в сени, чтобы отоспаться. Все они ходят по двору, встречая новый день с улыбками и счастьем на лице, пока я, наблюдая за ними, чувствую, как на мои плечи ложится тяжёлый груз бремени, который возложили на меня с рождения.

Долг перед своим князем и народом следовал за мной по пятам, как только я сделала свой первый шаг. Каждая нянька, учитель, а самое главное – матушка, постоянно твердили, кто я такая, и что мое место в мире сами боги предначертали. Ведь истинная княжна должна усвоить, что недопустимо испытывать к себе жалости и трусости. Что смиренная покорность, верность князю и легкий нрав вознаградят меня хорошим будущим мужем и землями, полными хлеба и скота. Поэтому с малых лет мне оставалось лишь подчиниться правилам дома и ждать часа истинного, прилежно учась и слушаясь строгую матушку.

Только вот отец никогда не позволял ни мне, ни младшим быть обычными княжескими детьми. С малых лет я слышала от него и другие наставления, которые никогда не поддерживала ни матушка, ни няньки, приставленные ко мне для обучения вышивания и шитья. И за это многие другие князья не понимали отца. Ведь, когда остальные княжны во всем царстве учились быть верными женами и заботливыми матерями, я упорно познавала другие вещи, которые предназначались исключительно для истинного наследника княжеского стола.

С тех пор, как мне исполнилось восемь зим от роду, я мне наказали быть сильной телом духом. Понимать нравственность и чувствовать людей, чтобы помогать им. Поэтому мои учения не заканчивались чтением, письмом и врачеванием. Ученые мужи заставляли кропотливо переписывать книги, сочинять сказки для младших, и учили думать не как обычную княжну, а как будущую правительницу, которая сможет защитить свой народ. Отец много раз позволял мне, маленькой девчонке, слушать секретные донесения дружины. Спрашивал, что я думаю, когда повышался сбор дани, и всегда поддерживал, если я оказывалась не права. И за все следующие пережитые семь зим я поняла, чему должна следовать настоящая княжна, и чего от меня хотят мои родители.

Я должна уметь седлать лошадь. Крепко держать в руках меч и чувствовать мозоли на пальцах от натягивающейся тетивы. В своем доме мужественно, как бравый воин, нести бремя, которым наделили меня боги и статус отца. Мои слова должны быть чисты и правдивы, а язык тверд и смел. Я не могу позволить себе сдаваться, зная, что будет стоять на кону. А на кону всегда стоит все то, за что отец боролся многие лета, прокладывая путь к великому княжеству Киреевских земель. Поэтому сейчас лишь я одна могу настояться на том, чтобы батюшка, великий князь Ярополк, продолжил искать подходящего для меня мужа. И не позволить его любви разрушить родное княжество, оставив его на пепелище горьких слез и голодных смертей.

На носочках прокрадываюсь через сени, чтобы прилечь отдохнуть до прихода няни Грезы и Радима, но застываю в прохожей. Младшие сидят на моей кровати и, прищурившись, следят за тем, как я неслышно крадусь в собственные покои.

— Ты где была? — серьезный голос Радима заставляет меня улыбнуться.

Маленький братец пытается изо всех сил подрожать отцу, и старается вести себя, как взрослый мужчина. Строго командует няньками, за что очень часто отчитывается перед матушкой, краснее словно поспевшая слива. И вырабатывает командный глас с дружиной, пока никто не видит его. Радим в моих глазах почему-то всегда был старше своего возраста. И думал он совсем по-другому, не как маленький мальчишка, а как будущий князь, прекрасно зная, что после отца именно он воссядет за главный стол и будет править большим княжеством.

— У батюшки была, старшая? — Греза придвигается на постели ближе и тянет ко мне руки, чтобы я посадила ее на колени. — Вы играли с ним?

Я подхожу к младшим, сажусь между ними и подтягиваю к себе, обнимая. От них приятно пахнет высушенным сеном, молоком и сладкими булочками, которые они всегда едят на ночь, надеясь, что матушка не узнает о том, что я в тайне от нянек приношу им сладости перед сном. Делаю глубокий вдох, чтобы насладиться ароматом детства, и целую Грезу в макушку, а Радима в пухленькие щечки.

— Нет, не играли, — отвечаю я.

— А что тогда? — Греза смотрит на меня своими карими глазами, в которых плещется нескончаемое любопытство. — И почему опять нас не взяла?

— Да! — восклицает брат. — Я тоже хотел не спать с батюшкой всю ночь! Почему только тебе можно?

— Потому что она старшая, дурак, — сестра наклоняется к Радиму, показывая язык, и тычет ему пальчиком в грудь. — А ты еще ма-а-аленький.

— Я уже в седле сижу, как взрослый! И из лука стрелять умею! — вступает в спор Радим, тоже склоняясь к ней. Его голос становится тонким и звонким, словно он позабыл о том, что всегда старается быть, как отец. — Это ты маленькая, поняла? Меня батюшка уже на охоту брал!

— И никого ты не поймал!

— Поймал!

— А вот и нет! Я видела, видела!

— Глупая!

— А ты дурак!

— Сама такая!

— Нет, ты!

— Ты!

— Ты!

— Если сейчас же оба не успокоитесь, то больше не увидите никаких сладостей на ночь, — говорю я, ловко поймав их головы за шею. — И сказок новых не услышите.

В следующее мгновение на меня устремляются два испуганных взгляда: один карий, будто ониксовые камни, а другой, как у батюшки, небесно-голубой.

— Никаких сказок? — шепчет Греза, чуть не плача. — Почему?..

— Потому что нянек перебудить криками своими можете, — треплю брата по макушке, и, глядя ему в глаза, спрашиваю: — А мы ведь не хотим, чтобы нас поймали этим утром и не разрешили поехать с батюшкой на прогулку?

— Прогулку?! — Радим вскакивает на ноги и радостно сжимает кулачки у лица. — Настоящую?!

— Конечно. Но для начала успокойтесь и укладывайтесь-ка спать, пока еще есть время отдохнуть. Батюшка обещал отвезти нас к первому капищу Перуна, которое матушка воздвигла.

Младшие довольно кивают на мои слова, представляя, как мы вместе отправимся на прогулку, и сразу же укладываются на постель. Я укрываю их теплым одеялом и улыбаюсь, что они так бессовестно остались со мной, а не ушли в свои покои. Только сделать я ничего с ними не могу. Уж слишком сильно люблю, чтобы выгнать и наконец-то выспаться самой.

Ложусь на самый краешек постели, обнимаю младших и стараюсь прижаться к ним как можно ближе. Греза, лежа между мной и Радимом, начинает играть с моими волосами и заплетает несколько косичек, пока брат смотрит так, будто хочет что-то спросить. Я хорошо знаю этот взгляд. Много раз видела его, поэтому говорю сама, опережая его вопрос:

— Давай, братец, не стесняйся, — весело смотрю на него, а он вдруг краснеет, будто и правда стесняется. — Какую сказку хотите услышать сегодня?

— Нашу любимую, — отвечает Радим.

— Да, — поддакивает сестра. — Про Перуна и девочку, которую он благословил.