Глава 20. Пустота

Дженни плохо помнила, как они уходили — сбегали — из императорского дворца. Ее начало мутить еще до того, как один из людей Тайра схватил ее и за волосы поволок в зал.

Ее начало мутить, когда к ногам подкатилась отрубленная голова защищавшего ее Кихуна-сана.

Липкая тошнота подкатила к горлу и не отпускала, пока ее удерживал кто-то из Тайра, пока она шла навстречу к мужу и видела его — возможно — в последний раз, пока Хоши-сан крепко сжимал ее руку и увлекал прочь.

Как можно дальше от императорского дворца. Как можно дальше от зала, где остался он.

Вокруг вновь завязалась битва, и за их отступление была уплачена цена в десяток человеческих жизней.

Кровь сопровождала повсюду в тот вечер. Кровь ее защитника, кровь поверженных им врагов, кровь, павших от руки Хоши-сана.

Кровь на ее лице, одежде, под ногами. Пропитавшийся кровью подол кимоно. Размазанные по щекам брызги. Кровь раненого Кенджи-сана. Густые капли, стекающие по лезвию катаны. Солоноватый вкус на языке. Вязкий от крови воздух.

Она не забудет этого до своей последней минуты.

Хоши-сан вывел ее за ворота императорского дворца и подсадил на коня перед кем-то из своих людей, велев скакать к оговоренному месту.

Встречный ветер помог остудить ей лицо и согнал последний румянец с бледных до синевы щек. Его порывы били по глазам и трепали прическу, от былой роскоши которой уже мало что осталось.

Она растеряла все свои заколки и булавки, сохранив оба сен-бона. Один из них помог ей сбежать из зала после приказа Тэхена. Жаль, что от убийцы солдата они не смогли ее защитить.

Очень скоро у нее затекли ноги и спина, и было страшно упасть с лошади на полном скаку: из-за кимоно ей пришлось сесть боком. И хотя мужчина крепко сжимал поводья, и она находилась в кольце его рук, что-то все равно было не так.

Иррациональное, ничем не обоснованное ощущение.

Совсем недавно она уже скакала так, с мужчиной позади. Но рядом с Минамото ей не было страшно упасть.

Она крепко вцепилась в поводья, когда с галопа они резко перешли на шаг, и огляделась. Дорога показалась ей смутно знакомой, и вскоре поняла, почему. Она вела в поместье Минамото на окраине Эдо.

«Это же глупо, – подумала она, прикусив губу. — Возвращаться сюда. Именно здесь нас и будут поджидать».

Но при принятии решения никто не спрашивал ее мнения.

Их появление было встречено молчанием со стороны оставшихся в поместье солдат.

Без слов было ясно, что оно означает.

Поражение.

Мужчина помог ей спешиться и сразу же отошел к другим солдатам, и вскоре услышала громкие, сильные голоса, раздававшие команды.

Она потерялась на некоторое время в толпе незнакомых мужчин, не зная, что ей следует делать и у кого спросить.

Не приказывать же им?

На нее никто не обращал внимания, и девушка вошла в дом. Она хотела сперва свернуть в свою спальню, но в последний момент, сделав глубокий вдох, раздвинула двери в комнату мужа.

На неубранном футоне лежал его повседневный оби. На столе были оставлены развернутыми какие-то свитки. Дверца встроенного в стену шкафа слегка приоткрыта.

Она закрыла глаза. Казалось, в спальню вот-вот должен будет вернуться хозяин.

Ее внимание привлек сверток на татами возле стола. На клочке бумаги поверх него она с удивлением прочла свое имя.

Ее руки дрожали, когда та принялась разматывать ткань. Зашуршав, из шелка выпал свиток, но все ее внимание было приковано к лежавшему на раскрытых ладонях предмету. К небольшому, по локоть длинному клинку.

Танто.

Самурайский кинжал.

Кинжал для женщин. Для самозащиты и самоубийства.

Подарок Тэхена.

Негнущимися пальцами с третьей попытки она развернула свиток и прочла единственное содержащееся в нем хокку:

«Аиста гнездо на ветру.

А под ним — за пределами бури —

Вишен спокойный цвет».

— Он знал, что не вернется, – вслух произнесла, чтобы своим ломким голосом заполнить поселившуюся в спальне тишину.

Она не успела заплакать, хотя, видят Боги, собиралась!

Услышала доносящийся с улицы шум и порывисто поднялась, наскоро ополоснула лицо, смыв с него чужую кровь, и выскочила из дома. Танто она спрятала в оби вместе со свитком и клочком бумаги.

Поток голосов, лошадиного ржания, криков, стонов и приказов обрушился на госпожу, стоило ей выйти на крыльцо. Очевидно, вернулись все те, кто оставался в Эдо, и сейчас она с тревогой пыталась разглядеть в толпе знакомые лица.

Пусть хотя бы оставшиеся мужчины будут в порядке.

Вместо них она увидела раненых, которыми некому было заняться, и решительно направилась к двум юношам, что расседлывали коней.

— Нужно позаботиться о раненых, – строго сказала им Дженни, в первое мгновение встретив полное непонимание в глазах обоих. Но на ней все еще было надето традиционное кимоно Минамото, и потому, хоть и с секундным замешательством, те двое ей поклонились.

— Принесите воды, в доме должна быть хотя бы теплая, – велела и сама пошла следом за ними, чтобы отыскать бинты, иглу и нити.

В тот вечер она узнала, что руки могут быть по локоть в крови не только, если ты убиваешь.

Возможно, в другой день и в другом положении ей не позволили бы заниматься ранениями воинов самой. Возможно, будь рядом Тэхен, он бы запретил.

Это была тяжелая, изматывающая работа. Очень грязная. Очень низменная. Госпоже не пристало ее выполнять.

Но сегодня некому было отвадить ее. Было некому даже помочь ей и тем юношам, которых она выделила из всех солдат.

И потому Дженни обмывала, перевязывала и штопала. Делала все, что могла, на что осмеливалась — ведь знания ее ограничивались лишь трактатами да свитками, и неоткуда ей было узнать, как правильно.

Боялась, но продолжала, понимая, что раненые остались только на ее попечении. Она видела их перекошенные, искаженные гримасами, лица, слышала ругательства и стоны, ощущала пульсировавшую из ран кровь.

Она не знала, сколько времени прошло, когда на ее плечо легла чья-то рука, пдняла голову и встретилась с грустным взглядом мужских глаз.

— Довольно с вас. Ранеными займутся другие, – сказал Татибана и помог ей подняться. — Мы уйдем отсюда с рассветом.

— А не опасно ночевать здесь? – спросила, направившись следом за ним.

— Не опасно, – Намджун-сан качнул головой. — Они ждут от нас сейчас нападения. Думают, что мы бросимся отбивать Тэхена. И потому не станут преследовать.

Та решительно стиснула зубы.

Ей отчаянно хотелось вскинуть голову и спросить, действительно ли они решили бросить Тэхена там?

Действительно ли не попытаются его отбить?

Но она сдержалась. Намджун-сан не выглядел как человек, которого принятое решение сделало счастливым. Он казался изнеможенным, и далеко не битвой — а бременем, которое легло на их плечи.

Она потеряла мужа. А мужчины — друга и единственного сына.

И едва ли Минамото надеялся на скорое освобождение, когда шел к Тайра.

Он шел к ним умирать.

Она вздрогнула и мотнула головой.

Нет, она отказывается!

Она не станет говорить о муже… так. Не станет употреблять это слово.

— В любом случае, – твердо заключил  мужчина, справившись с минутной слабостью, — нам нужен отдых. Мы и так не смогли забрать из дворца умерших. Стоит позаботиться о живых.

Вокруг них устраивались на ночлег солдаты. Зажигались факелы и костры, варился в глубоких походных котелках рис, стелились на голой земле футоны. Девушка оглядывалась, пока они шли, в который раз недоумевая.

Куда делись из поместья все слуги?

Ей хотелось верить, что они ушли в земли Минамото по приказу своего господина, а не позорно сбежали.

Они прошли в дом, в спальню, и Намджун-сан сам натаскал ей теплой воды, все поглядывая с грустью и сожалением.

Та под его взглядами крепилась изо всех сил, чтобы не расплакаться в его присутствии.

— Мы будем ждать вас к ужину, – сказал мужчина и плотно закрыл двери.

Из груди вырвался тоскливый вздох.

Ужинать. Словно ничего не случилось.

И ведь рис никому не станет поперек горла!

— Довольно, – сердито шепнула она, чтобы разрушать тишину вокруг.

Они еще не умерли.

Никто еще не умер.

Жизнь продолжается. Нужно есть, нужно пить, нужно засыпать и просыпаться. Чтобы выиграть войну и спасти Тэхена, нужны силы, а не истерический отказ от еды.

От него точно никому не станет лучше.

Дженни ополоснула тело, смыв с него грязь, пот и кровь, и с наслаждением, до скрипа натерла мыльным корнем волосы.

Среди своих кимоно она не нашла подходящего случаю — все они были слишком официальными — и, скрепя сердце, надела юката. Хотя едва ли она смогла бы в одиночку управиться с кимоно, даже будь у нее нужное.

В юката она чувствовала себя почти голой, но ничего другого ей не оставалось. Закрепила еще влажные волосы в пучок, спрятала под оби подаренный танто и два кусочка свитка — и вышла в коридор.

Из комнаты для трапез доносились негромкие голоса. Когда она раздвинула двери, то увидела, что мужчины уже собрались за низким столом: Хоши-сан и Намджун-сан сидели напротив Кенджи-самы, который теперь выглядел немного лучше, чем во дворце.

Если к сложившейся ситуации вообще можно применить слово «лучше».

Мужчина был чисто выбрит, его черные волосы уже не свисали на плечи грязными, сальными патлами, а были убраны в традиционный пучок на затылке. Правая рука была плотно примотана к телу, и держать палочки ему приходилось левой.

Дженни поклонилась и прошла к столу, устроившись подле Татибана.

— Итадакимас, – произнес Кенджи-сама, неловко подцепив рис, кроме которого в их плошках не было ничего.

Рис не лез в горло, и ей пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя прожевать первый комок. За ним еще. И еще один.

Это оказалось не так сложно, как она думала.

По меньшей мере, она была занята хоть чем-то, и ей не приходилось неподвижно сидеть, смотря прямо перед собой, как Хоши-сан, который так и не притронулся к рису.

— Спасибо, что позаботилась о раненых, Дженни.

Это были единственные слова, что прозвучали на том ужине.

***

Ночью девушке не спалось. Она лежала в спальне мужа на его футоне и сжимала в ладонях подаренный им же танто. В голове звучал его голос, произносящий строчки из хокку. Она закрывала глаза — и видела Тэхена. Кожа горела в тех местах, где ее касались его пальцы.

Труднее всего было смириться с неопределённостью: не знала, жив ли он, или уже нет. Больно ли ему. Где он.

Она никогда теперь не узнает.

Никогда не узнает и ничего не сможет с этим поделать.

Эта мысль вызывала у нее приступы бессильной, яростной злобы. Ей не на чем было ее выместить, и в минуты отчаяния она лишь крепко стискивала зубы.

Каждое утро она, еще сонная, следила за сборами мужа из-под опущенных ресниц. Следила, как он прохаживается по спальне, как неспешно надевает простую куртку и тренировочные штаны, как любовно гладит ножны катаны.

Если он не тренировался — что случалось крайне редко, то несколько коротких утренних минут она могла наслаждаться его теплом подле себя. Он никогда не отталкивал ее ночью и утром не сразу размыкал объятия, и Дженни просыпалась, чувствуя тяжесть его ладони на пояснице или плече.

Минамото заботился о ней — как умел и считал нужным. Она пришла в его дом едва ли не голая, и он дал ей все, что сейчас у нее было.

Он позволял ей спорить, позволял высказываться. Да, он редко к ней прислушивался, но в родовом поместье отец наказывал ее и за одно лишнее слово. А от Тэхена она не знала ни грубости, ни зла.

Знала, что прежде всего он видит в ней возможность давить на клан Токугава; видит в ней женщину, с которой станет ходить на приемы, видит мать своих будущих детей.

Она никогда не забывала об этом, хотя в повседневной жизни предпочитала не помнить. И смотреть на все поступки мужа широко распахнутыми, наивными глазами.

И сейчас думала лишь о хорошем. Словно у нее внутри вырос барьер, через который не могли пробиться все ее обиды, непонимания, злые слезы и боль. Причиной которых также был Тэхен.

Но рядом с ним она чувствовала, что что-то значит. Чувствовала себя принадлежащей к чему-то большему. Возможно, именно в этом поместье, теперь столь пустом и одиноком, подле незнакомых, чужих людей, не все из которых хорошо к ней относились, подле замкнутого и сурового самурая девушка почувствовала себя дома.

Почувствовала себя частью семьи.

Как никогда не чувствовала в клане Токугава.

Отчаявшись заснуть, она в раздражении откинула простынь и встала, надела поверх хададзюбана халат и выскользнула за дверь, едва слышно ступая босыми ногами по татами.

Поместье не спало. С улицы доносились звуки стихийно разбитого лагеря и голоса солдат. Идя по коридору, слышала шаги за закрытыми дверями спален, в которых проводили ночь Намджун-сан и Хоши-сан.

А свернув в комнату для трапезы, она увидела главу клана Минамото. Напротив него на столе была одинокая чашка чая.

Дженни тотчас отшатнулась за дверь, но мужчина уже заметил ее, подняв тяжелый взгляд.

— Простите, Кенджи-сама, – шепнула она, нервно одернув халат, — я помешала вам.

Помедлив, он качнул головой.

— Проходи.

Ей ничего не оставалось, как подчиниться. Она села на пятки перед столом и тщательно проследила, чтобы полы халата прикрыли колени.

Неровный, исходящий от тонкого фитиля свет оставлял на лице Кенджи-самы грубую тень, отчего его морщины казались глубже.

Та почувствовала его изучающий взгляд, и на ее бледных щеках вспыхнули пятна румянца.

— Утром Намджун-сан увезет тебя в поместье, – после некоторого молчания сказал Кенджи-сама. Он поднялся — удивительно плавно для своего избитого состояния — и вышел из комнаты, оставив девушку в растерянности и недоумении.

Но мужчина вернулся прежде, чем она успела обвинить себя в его уходе. Кенджи-сама нес в здоровой левой руке маленький чайник с надетой поверх чашкой.

Та подорвалась ему помочь, в достаточной степени уязвленная и смущенная.

Чай ведь был ее обязанностью!

Но Кенджи-сама качнул головой, опустился за стол, не уронив своей ноши, и разлил по их чашкам чай, подвинув одну ей.

— А куда отправитесь вы? – спросила она.

— С Хоши-саном в их поместье. Возможно к тебе скоро присоединится Сакура-сан.

Вздрогнув, Дженни подняла от чашки взгляд. Старший Минамото очень внимательно на нее смотрел.

— Я отправлю с вами солдат.

— Кихун-сан умер, – вдруг шепнула она сдавленным голосом. Она успела привыкнуть к малословному мужчине за то недолгое время, что он охранял ее.

— Я знаю, – ответил Кенджи-сама, мимолетно прикрыв глаза. — Он был хорошим воином. Но в поместье тебя будет охранять Яшамару.

Резкий, выразительный взгляд девушки, послуживший ответом, заставил его приподнять брови. Он видел, как она замялась, как стиснула в замок сложенные на коленях ладони.

«Он ведь ничего не знает, – поняла вдруг та. — Он не читал писем Тэхена ни об отравлении, ни о похищении. Иначе Кенджи-сама не согласился бы с такой легкостью оставить со мной лишь Яшамару-сана».

— Дженни? – требовательно позвал глава клана. — Что ты скрываешь?

— Тэхен… – его имя далось ей нелегко. — Он писал вам… обо всем... Я знала, но могу ли я сейчас рассказать вам?

Ей показалось, взгляд Кенджи-самы слегка потеплел. Верно, ее нежелание идти против воли мужа пришлось ему по нраву.

— Говори, – спокойно сказал он.

— За время, что я провела в поместье, кое-что случилось, – сделав глубокий вдох, начала она. — Меня пытались отравить… а после похитили.

— Что?

Она вздрогнула, узнав этот полушепот-полушипение. Так свою ярость всегда выражал ее муж.

— Я уже не читал этих писем, – тяжело уронил Кенджи-сама.

— Я так и поняла сейчас.

— Кто это сделал?

— Управляющий. Минги. Он оказался предателем.

Ничего не дрогнуло на лице мужчины. Лишь на щеках заиграли желваки. Некоторое время он молчал, примиряя себя с предательством, казалось бы, верного слуги, а потом произнес:

— Как Тэхен это допустил?

— Его не было в поместье в ночь похищения.

— Там был Яшамару, – в голосе главы клана прозвучало понимание. — Потому ты и догадалась.

— Но потом он спас меня! Нашел, когда я пыталась сбежать, – поспешно и горячо произнесла та, чтобы защитить Яшамару-сана, которого она вовсе не считала виноватым и которому вдоволь хватило наказания.

— Пыталась сбежать, – повторил Кенджи-сама, вновь окинув ее пристальным взглядом. — Пей чай, девочка.

Та послушно сделала глоток. Она видела, что глава клана Минамото напряженно что-то обдумывает, и потому решилась заговорить:

— Но ведь закончилось все хорошо.

Кенджи-сама ответил ей странной усмешкой — снисходительной и горькой одновременно. Наверное, ее наивность его позабавила.

«Не закончилось, – подумал он. — Ничего не закончилось».

— В поместье ты все равно будешь в большей безопасности, чем где бы то ни было. И теперь Тайра доберутся до него, только если мы все умрем.

— Тэхен оставил мне танто, – призналась Дженни неожиданно для себя.

Кенджи-сама ответил ей понимающим взглядом.

— Он знал. Мой сын знал, как окончится прием.