Глава 3. Слеза Алебастрия

Девушка жестом приказала Ворону обойти по дуге, а сама, сжимая в потной ладони рукоять кривого кинжала, двинулась в другую сторону. Оружие она вытянула перед собой, словно тонкую, стальную иглу, готовую вонзиться в неизвестность. Ей приходилось пробираться через частокол поваленных деревьев, и она с досадой понимала, что попытка перелезть через этот завал будет слишком долгой и шумной. Приходилось приседать, изгибаться, проползать под низко нависающими стволами, и каждый ее шаг, казавшийся ей неуклюжим и громким, отдавался в давящей тишине оглушительным хрустом.

И вот впереди, в просвете между искривленными соснами, мелькнуло движение. Что-то белое, длинное, похожее на перья или струящийся шелк. Сердце Юты бешено заколотилось, заставляя кровь приливать к вискам. Она, забыв об осторожности, бросилась вперед и, споткнувшись, укрылась за нагромождением обломков скал, поросших лишайником. Осторожно, с затаенным дыханием, она выглянула из-за укрытия — и мир перевернулся.

То, что она увидела, навсегда должно было остаться лишь на пожелтевших страницах шаманских свитков или в напевах старейшин. Алебастрий.

Существо было воплощением ледяной элегантности и неземного благородства. Его тело, длиной в семь-восемь метров, напоминало гибрид лошади и журавля, высеченный из цельного лунного камня. Каждая линия была пронизана изящной силой. Могучие ноги, увенчанные копытами, казалось, не ступали по снегу, а лишь касались его поверхности. Шерсть, а может, и перья, были ослепительно-белыми, пушистыми, как первый иней, и чистыми, как горный хрусталь. От него исходило тихое сияние, заставляющее снег вокруг искриться с удвоенной силой.

Голова с благородным, птичьим профилем и большими, темными, как бездонные озера, глазами была увенчана не рогами, а алыми, словно выточенными из рубина, гребнями. Но настоящий трепет наводил хребет, усеянный рядом острых, кроваво-красных шипов, похожих на застывшие капли лавы на снегу. Они говорили о древней, дикой силе, скрытой под этой божественной внешностью. А хвост… он был подобен шлейфу из сотен шелковистых нитей, струящихся и переливающихся, длиннее самого тела, — живое воплощение северного сияния.

- Алебастрий… — имя сорвалось с ее губ беззвучным шепотом. — Отец Снежной Пыли…

Почему он здесь, так далеко от своих заповедных земель у Лунно-Льдистых озер? В памяти сами собой всплыли строки древней песни, которую шаманы пели лишь в ночь зимнего солнцестояния:

«Он не бежит — он скользит по ветру.
Он не рычит — он поёт холодом.
Кто видел его — забывает тепло.
Кто услышал — теряет память.»

Юта замерла, не зная, что делать. Этот живой миф, это божество зимы стояло прямо перед ней. Таких существ почти не осталось. Аэтерния вела на них безжалостную охоту — их редчайший, теплее любого меха покров и алые шипы, обладающие, по слухам, магическими свойствами, стоили целых состояний.

Но глядя на него, она не чувствовала страха, лишь благоговейный трепет. Он не был опасен. Он был священен. И она, простая охотница, должна была показать ему, что пришла с миром.

Ее пальцы разжались, и кривой кинжал с тихим стуком утонул в рыхлом снегу. Собрав всю свою волю, она сделала шаг из-за укрытия, выходя в его поле зрения. Исполинское существо медленно, с невозмутимым достоинством повернуло к ней свою голову. Ее тело пронзила мелкая дрожь, ноги стали ватными, а ладони вспотели. Один неверный жест — и величайшая встреча в ее жизни могла обернуться гибелью.

Юта склонилась в глубоком, почтительном поклоне, касаясь лбом холодного снега. Затем, выпрямившись, она отставила правую ногу назад, прочно упираясь в землю, а левую вытянула вперед, как натянутую тетиву. Так начинался «Танец Благодарной Тени» — один из древнейших ритуалов ее народа.

И она начала двигаться. Ее танец не был плавным. Он был резким, прерывистым, полным внезапных замираний и стремительных взрывов энергии. Она подражала падающей сосульке — резкий взмах рукой, словно скол; затем замирание в позе, напоминающей занесенного над пропастью оленя. Она кружилась, подражая метели, ее руки то взмывали вверх, словно вспугнутые птицы, то опускались, повторяя линии склоненных под тяжестью снега ветвей. Каждое движение было наполнено смыслом: благодарность за воздух, за снег, за жизнь, дарованную этим суровым краем. Это был язык, куда более древний, чем слова.

Закончив, она сложила руки ладонь к ладони на груди и простерла их к Алебастрию, предлагая ему свое пустое, но честное сердце.

Исполин несколько минут наблюдал за ней, и в его бездонных глазах, казалось, плескалась целая вечность. Он видел в этой дрожащей девушке не угрозу, а диковинное, искреннее существо. К Юте, фыркая от страха, подбежал Ворон. Он схватил ее за шиворот куртки и потянул назад, испуганно поскуливая.

-Стой! — прошипела она, отталкивая его. — Стой, я сказала!

— Великий Алебастрий, я склоняюсь перед вами, — голос ее сорвался на шепот. — Прошу…

Она не успела договорить. Существо низко, с той же неземной грацией, склонило к ней свою голову. Но в его движениях была какая-то странная усталость, будто он не просто наклонялся, а искал защиты, укрываясь за ее хрупкой фигурой. Ворон, видя это, замер, инстинктивно понимая, что сейчас не время для паники.

Дрожащая рука Юты потянулась к его морде. И он позволил прикоснуться. Его шерсть оказалась невероятно мягкой, как лепестки заснеженных цветов, и на удивление теплой. Алебастрий медленно открыл пасть в беззвучном зевке, и из его огромного, печального глаза скатилась тяжелая, хрустальная слеза. Она упала на девушки, и та почувствовала, будто ее коснулась сама вечная зима — не холодная, а пронзительно-чистая. Сердце Юты готово было выпрыгнуть из груди. Она поняла. Легенды говорили, что Алебастрий отдает свою последнюю слезу тому, кто увидит его гибель. Слезу, в которой заключена вся его память и сила. И после этого он умирает.

В следующее мгновение воздух взревел. Свист сотен стальных стрел пронзил тишину, словно рой смертоносных насекомых. Они с грохотом впивались в деревья, в камни, в белоснежный бок Бога Зимы. Ворон с рыком отбросил Юту назад, к спасительным камням, и встал над ней, живой щит, ощетинившись и огрызаясь в сторону невидимого врага.

— Что?! — крикнула она, не веря своим глазам.

Из-за деревьев, как тараканы из щелей, появились солдаты в униформе цвета грязного льда. Стальные нагрудники, бездушные лица, механические арбалеты в руках. Аэтерния. Они были здесь. Они охотились на бога. И она, Юта, стала свидетелем самого страшного кощунства, какое только можно было представить.

Мысль, жгучая и невыносимая, как обжигающий лед, пронзила сознание Юты: Бог был реальным. Не просто силуэтом в сказке, не выдумкой шаманов для устрашения детей. Он был плотью, кровью и скорбью. И каждая легенда, каждая песня, которую она слышала у очага, оказывалась не метафорой, а летописью, написанной теми, кто видел это своими глазами. И теперь она сама стала частью этой летописи — частью, что видит его гибель.

Но следом за благоговейным ужасом пришел инстинкт выживания, холодный и безжалостный. Бежать. Надо бежать. Эти люди в стальных панцирях — не охотники, они палачи, пришедшие осквернить самое священное. С ними не говорить, с ними — только бежать.

Но как? Алебастрий... — она тут же отогнала эту мысль, чувствуя, как по щеке горит след от его слезы. Он проронил ее. Ему уже не помочь. Это был приговор, который она лишь успела засвидетельствовать.

«Клинок!» — прошипела она сама себе, и, бросившись в снег на то место, где пряталась, начала лихорадочно рыть руками. Пальцы наткнулись на холодную сталь рукояти. Обретя оружие, она, не вставая с колен, свистнула Ворона. Тот, будто тень, рванулся к ней, и она, почти не касаясь стремян, взметнулась в седло.

— Прочь! — был единственный ее приказ.

Ворон, почуяв неистовство хозяйки, ринулся сквозь чащу, не разбирая дороги. Снежная пыль взметалась из-под его лап столбом. Юта надеялась, что в этой суматохе, в грохоте выстрелов и криках солдат, их никто не заметит. Им нужен трофей, великий и ужасный, а не какая-то дикарка на собаке.

Она рискнула обернуться на полном скаку — и увидела их. Тех, кто возглавлял эту бойню. И среди них — его.

Существо, на котором восседал один из командиров, было полной противоположностью Алебастрию. Это был конь Апокалипсиса, рожденный в кузницах Аэтернии. Чудовищных размеров, до двух метров в холке, он весь был воплощением мощи и разрушения. Его тело, покрытое жесткой, словно кованая сталь, шерстью угольно-серого цвета, было защищено доспехами, сращенными с плотью. Из-под страшной металлической маски с шипами и рогами пылали два уголька — красные, бездонные глаза, лишенные чего-либо живого. На его груди пульсировал кроваво-красный камень, источник его демонической силы. Каждый его шаг заставлял содрогаться землю, а из ноздрей вырывался пар, похожий на дым от пожара.

— Тише, — приказала она Ворону, прижимаясь к его шее. — За опушкой — лети. А тут… тише.

Они петляли между деревьями, но свист арбалетных болтов становился все навязчивее. Одна стрела с сухим щелчком вонзилась в ствол сосны в паре ладоней от ее головы.

— К Аламуру! — закричала она, теряя самообладание. — Выводи к реке! Наши там!

Но погоня уже настигала. Последовала очередная очередь выстрелов, и на этот раз сталь нашла свою цель. Две стрелы с глухим стуком впились ей в правую руку — одна выше локтя, другая в предплечье. Острая, обжигающая боль пронзила тело, заставив ее вскрикнуть. Из ран хлынула кровь, алая и горячая, окрашивая рукав ее красной куртки в еще более темный, багровый оттенок.

Ворон, чувствуя ее боль и запах крови, издал яростный рык и прибавил скорости, делая отчаянные зигзаги. Но тут с флангов, словно демоны из самого ада, на них налетели еще два боевых коня. Один — угольно-черный, как ночь, второй — призрачно-белый, как сама смерть. Они сшиблись с Вороном с такой силой, что кости затрещали.

Удар был сокрушительным. Юта не удержалась. Ее выбросило из седла, и она, описав в воздухе короткую дугу, тяжело рухнула в сугроб. Мир померк, закружился, наполнился звоном в ушах. Она лежала на спине, глядя в бледное небо, а снег вокруг нее медленно, неумолимо пропитывался алым, как бык в ритуальной жертве. Боль в руке пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Где-то рядом слышался яростный, но уже подавленный лай Ворона, загнанного в угол. И над всем этим нависала тень того, демонического коня, приближающегося к ней с мерной, тяжелой поступью.

Боль была тупой, горячей волной, накатывающей от правого плеча. Юта старалась не шевелить рукой, пытаясь мысленно отгородиться от этого жгучего, пульсирующего сигнала беды. Но сквозь гул в ушах она слышала другое — сдавленный, яростный лай Ворона, переходящий в отчаянный визг. Ее сердце сжималось больнее, чем рана.

Внезапно ее грубо рванули за воротник куртки, заставив вскрикнуть от неожиданности и боли. Перед ней стоял юноша. Не безликий солдат в железной маске, а человек с живым, насмешливым лицом и пшенично-каштановыми волосами, убранными назад, что открывало высокий лоб и цепкий взгляд. Он с интересом разглядывал ее, словно редкий экспонат.

— Так, так, — протянул он, и в его голосе слышалось не столько враждебность, сколько любопытство. — Ты ведь из поселения… «Инеевый Рог», вроде?

Юта молчала, стиснув зубы. Она чувствовала, как ее кровь сочится по руке и капает на снег.

Парень приподнял ее, грубо прижав спиной к своей холодной кирасе. Его рука в перчатке схватила ее за подбородок, заставляя смотреть на него. При этом он нечаянно дернул торчащие из ее руки стрелы. Белая вспышка боли пронзила сознание, и по лицу покатились предательские слезы. Он заметил это, но выражение его лица не изменилось.

— Так, это вроде ездовая собака, не так ли? — он кивнул в сторону Ворона, которого двоя всадников, угрожая копьями, прижали в тесный круг. Пес метался, пытаясь укусить, но получал в ответ короткий, болезненный удар копытом в бок и скулил от боли и ярости. — И какого черта ты на ней ездишь? У вас, дикарей, нет ездовых псов. Каждый раз, проверяя вашу деревню, видим только оленей. Откуда у простушки такая чудная собака? Отвечай, — его голос стал тише, но от этого не менее опасным.

— Мое поселение не знает, что он у меня, — выдохнула Юта, ненавидя собственную слабость. — Я скрываю его ото всех.

— Ой, как же весело, — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул азарт охотника, нашедшего слабое место. — Думаю, они не против… и ты не против, если я его заберу как трофей? Ведь, вроде как, у вас не должно быть ничего личного, всё общее. А вдруг об этом узнает все ваше поселение? М-м?

Юта сжала губы, понимая всю глубину совершенной ошибки. Она выдала не только себя, но и своего друга. Закон общины был суров. Но закон Аэтернии был смертелен.

Приняв решение за долю секунды, она набрала в легкие воздуха.

—Ворон, БЕГИ! — ее крик прозвучал отчаянно и властно.

Пес на мгновение замер, скуля от непонимания. Но долгие годы доверия взяли верх. С молниеносным рывком он вцепился в ногу ближайшего коня, тот вздыбился от боли, и в образовавшуюся брешь Ворон рванул прочь, скрывшись в чаще, даже не обернувшись. Он просто исчез, как и учила его хозяйка в критических ситуациях.

Юта почувствовала, как хватка юноши ослабла от неожиданности. Он смотрел на нее с новым, не лишенным доли уважения, интересом.

— Ну и зачем? — спросил он, наклоняясь к ней. — Неужели так дорожишь своей репутацией?

— Дорожу свободой, — прошипела она, глотая слезы. — И не собираюсь отдавать свое. Лучше забирайте свои кристаллы и проваливайтесь с наших земель!

Парень громко рассмеялся, а затем с силой оттолкнул ее обратно в снег. Она тяжело приземлилась на левый бок, прижимая раненую руку.

— Ладно, ладно, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — Иди своей дорогой, дикарка.

Он ловко вскочил в седло своего демонического коня, который нетерпеливо бил копытом.

—Вы двое — к существу, помогать добивать! — крикнул он оставшимся воинам и, развернув своего скакуна, ускакал прочь, даже не оглянувшись.

Юта лежала в снегу, слушая, как затихает топот копыт. Боль, страх и гнев смешались в ней в один клубок. Она осталась одна, истекая кровью, в лесу, где умирал бог, и где теперь знали ее тайну. И где какой-то насмешливый юноша из города-убийцы подарил ей жизнь по своей прихоти. Это была не милость.