1

Будильник на телефоне взорвался стандартным и безликим сигналом.

Аланас, лежавший ничком, содрогнулся всем телом, и его рука, еще не принадлежавшая ему до конца, рванулась к звону. Пальцы сонно поелозили по экрану, нащупали шнур, дернули. В тишине щелкнула розетка, и телефон рухнул с тумбочки. Звук пообещал больше не тревожить его – по крайней мере, в ближайшие пять минут – ровно до следующего звонка.

В комнате было светло ровно настолько, чтобы различать очертания. Свет – осенний, скользкий и безэмоциональный. Тепло. От батареи, от плотного одеяла, от женской спины, повернутой к нему вполоборота.

Он перекатился на бок, и теперь мир медленно возвращался в свои привычные и осязаемые рамки. Напряжение уползало из мышц, оставляя после себя будто бы свинцовую, но все еще комфортную усталость.

Спокойно. Тепло. Тепло.

Осторожно он прильнул к Рут, встроился в изгиб ее тела так, словно был создан исключительно для него. Его ладонь легла на ее живот – плоский, теплый, знакомый до каждой молекулы. Ее волосы, прямые и прохладные, расползлись по наволочке. Он задел их щекой, и она во сне вздохнула с легким раздражением – поправила прическу резко, даже не открывая глаз.

Этот жест его не остановил. Аланас прижался губами к ее затылку, потом ткнулся носом, как самый нежный кот, ищущий запах своего хозяина. И нашел его – смесь чистоты, хлопка, шампуня и чего-то неуловимого, что было просто ею. В этот миг счастье и тоска сошлись в одной точке, образовав идеальный, неподвижный шар.

Все было правильно, идеально, тихо и совершенно невыносимо.

Он обнял ее чуть крепче, зажмурил глаза и сделал вид, что засыпает, уже зная, что следующий будет еще более раздражающим.

Никакого движения. Сонный мозг просил еще раз прижаться губами к ее затылку, и это случилось. Тяжело и сонно он выдохнул тепло в ее волосы. Зажмурился сильнее, пытаясь втянуть этот миг обратно в себя, в темноту под веками.

— Ты сопишь мне на ухо, — пробормотала она сквозь сон. Голос низкий, припудренный хрипотцой.

Аланас хмыкнул – звук получился не бодрым, а глухим и утробным. Слегка сполз вниз по простыне, остановившись только тогда, когда губы остановились на уровне изгиба ее шеи, там, где пульс бился под тонкой кожей. Дважды поцеловал это место – медленно, без страсти. Просто отмечал, что она рядом.

— Не соплю, — таким же бормотанием ответил он. — Просто дышу.

Она не ответила. Вместо этого – завела свою руку назад и тыльной стороной холодных пальцев провела по его теплой щеке, грубовато и нежно одновременно, будто стирая паутину. Он повернул голову, поймал губами ее пальцы, поцеловал суставы смазано.

— Повернись, — попросил он, и его голос прозвучал хрипло от неиспользования.

Рут вздохнула, но повернулась. Не сразу, не всей собой – сначала плечом, потом бедром. И оставила между ними расстояние в примерно половину подушки. Клин из простыни сам по себе вбился между ними. Открыла глаза – всего на несколько секунд. Он успел поймать этот взгляд: серый, прозрачный, неосмысленный и пустой, как окно в особенно пасмурное утро. В нем не было ни раздражения, ни нежности – только сам факт присутствия. Но было что-то такое, от чего внутри у него все съежилось – хотя и отпустило быстро.

Словно издеваясь, с пола снова заскулил будильник – настойчивый, стеклянный и не терпящий игнорирования.

Аланас, лениво пробормотав себе под нос что-то крайне нечленораздельное, сполз по простыни и свесился с кровати. Вытянутая рука нащупала на полу холодное стекло экрана. В этот момент Рут, словно все еще во сне, двинулась за ним, тяжело и мягко навалившись на него откуда-то сбоку, на спину, мешая вернуться в прежнее положение. Он так и остался полулежать-полусвешиваться, чувствуя тепло ее груди, прижатой к нему, и ее руку, которая сонно, почти без цели, гладила его плечо, пропуская под пальцами мурашки. Она упрятала лицо ему в шею, и ее дыхание – горячее, ровное – обжигало кожу.

— Ты сопишь мне на ухо, — передразнил он ее интонацию, глухо улыбаясь в пол.

Рут лениво посмеивалась – вибрация передалась от ее груди к его спине.

— Давай все проспим, — выдохнула она ему в кожу, и слова слились с теплом дыхания.

Он хмыкнул, нащупал кнопку блокировки экрана и легким жестом загнал телефон под кровать.

— Третьего сигнала не будет – я все выключил, — прошептал он, наконец-то утягивая себя обратно под одеяло и переворачиваясь к ней. Расстояние в половину подушки исчезло, клин из простыни смялся – теперь они лежали, соприкасаясь грудями, животами и бедрами, в теплом, душном коконе, вылезать из которого, казалось, нет никакого смысла. Ее дыхание снова выровнялось, будто она готова была вот-вот провалиться в дрему. Ее рука теперь лежала на его груди, ладонью к сердцу.

Аланас попытался закрыть глаза, позволить себе раствориться в этом тепле, но внезапная тишина – та самая, которую он только что купил по цене выключенных будильников – накрыла его с головой. Она казалась густой, звенящей и почему-то пугающей. Очень. Словно вместе с будильниками отрубился какой-то последний проводок, связывающий его с миром, где есть обязательства, время, движение. Теперь они были в подвешенном состоянии, в вакууме, ни здесь, ни там – от этого становилось не по себе.

Он начал водить ладонью по ее спине – медленно, широкими кругами, чувствуя под пальцами позвонки, лопатки, ткань домашней футболки. Знал, что где-то под ней прячутся несколько родинок, слегка приподнятых над уровнем кожи. Она ответила почти тем же: не поднимая ладони с его груди, лишь слегка водила кончиками пальцев по его грудной клетке, в радиусе пары сантиметров. Это было похоже на ленивую азбуку Морзе, расшифровать которую было невозможно.

Аланас смотрел в потолок. Моргал редко, завороженно наблюдая, как в сероватом свете плывут и тают неясные тени. Его взгляд был пустым и пристальным одновременно.

Рут слегка приподняла голову с его груди. Ее волосы легкой пеленой скользнули по его коже.

— Все нормально? — спросила она. Голос все еще хрипловатый, но без той дремы, что была пару минут назад.

— Нормально, — автоматически ответил он, и его собственный голос прозвучал чужим и плоским.

Она помолчала, изучая его лицо. Потом осторожно коснулась его шеи – не лаской, а осязаемым вопросом. Приподнялась выше, опершись на локоть, и оказалась над ним, заслонив собой скучный потолок. Аланас теперь смотрел на ее волосы, на сонное лицо, размягченное, с этими темными кругами вокруг глаз, которые она обязательно замажет консилером, пока он будет пить кофе. Красивое. Настоящее. В полутьме ее глаза казались бездонными.

Она читала его взгляд. Читала ту самую пустоту, что глядела на нее изнутри. Ее рука, лежавшая на его груди, медленно потянулась вниз, скользнула по животу. Ладонь легла плашмя ниже, намеренно и недвусмысленно. Ее прикосновение было теплым и твердым.

— Хочешь? — спросила она просто. Без игривости и страсти. Так же, как могла бы спросить, сварить ли ему кофе или подвезет ли он ее до работы. Просто практичный вопрос – предложение заполнить тишину действием.

Аланас задержал дыхание. Мысль сопротивлялась, тело – откликалось на знакомый сценарий. Ему потребовалась пара секунд, чтобы провести внутренний расчет: отказ потребует объяснений, слов, болезненного вскрытия тишины, которая была для него такой неуютной. Согласие же казалось наименьшим из зол. По крайней мере, оно не заставляло думать.

Он кивнул. Один раз, коротко, почти невесомо.

Она же – коротко поцеловала его подбородок, а затем приподнялась чуть выше по лицу, и коснулась губами его губ – сухо и бегло, как клерки ставят свои печати на важных документах. Он обнял ее, и его руки, привычные к грифу гитары, обхватили ее ребра и уложили на себя – целиком. Движение было осторожным, но в нем ощущалась скрытая сила, мышечная память тела, проводившего подобные манипуляции каждый божий день.

— Выглядишь так, будто не хочешь, — произнесла она тихо. Констатировала.

Он моргнул, будто возвращаясь из далекого путешествия. Его мысли, еще секунду назад витавшие где-то у потолка, с трудом сфокусировались на ее словах.

— Не хочу чего? — голос его звучал искренне потерянно, как будто он и вовсе не понял, с чего все началось.

Рут снова приподнялась под весом чужих рук. Склонила голову. Уголок ее рта дрогнул – не в улыбку, а в тревожную нежность.

— Вообще ничего. Даже жить, — сказала она, и в этих словах не было ни подтрунивания, ни укора. Хотя она, очевидно, пыталась выдать это за шутку.

Аланас все понял. Вместо ответа приподнялся на локте, и мягко, почти благодарно поцеловал ее в висок.

— А ты хочешь, да? — спросил он.

Она кивнула и закусила свою губу.

— Тебя – всегда, — и снова этот нежный жест – тыльной стороной пальцев по щеке, — но если я сейчас попробую заняться с тобой сексом, то попаду под первую часть сто сорок девятой статьи. От трех до десяти лет, понимаешь?

Аланас нахмурился.

— О чем эта статья?

— Изнасилование, — она пальцем поддела кончик его носа, — ...в первой части этой статьи говорится о половом сношении с применением насилия, угроз его применения или с использованием беспомощного состояния потерпевшего лица.

А теперь он зажмурился и ладонью с силой принялся тереть глаза, поймав себя на мысли о том, что серьезные юридические формулировки – не то, что ему хотелось бы слышать с утра. Поцеловал в губы, чтобы она замолчала – и она сделала это. Поцелуй был ноющим и глухим одновременно, больше похожим на точку в этом странном диалоге, чем на попытку разбудить страсть.

Но атмосфера сдвинулась. Рут отстранилась, мягко соскользнув с него, и легла на бок рядом, лицом к нему. Пространство между с ними снова возникло, но теперь оно не воспринималось, как клин. Она приподнялась на локте, и ее взгляд смягчился, потерял тот аналитический, слегка колючий блеск.

Мгновением позже она уже целовала его. Не в губы, а в одну и ту же точку на щеке – быстро, легко, по-воробьиному, будто пытаясь растормошить, разбудить в нем что-то бодрое и теплое.

Аланас снова жмурится. Но на этот раз – не от раздражения. Уголки его губ непроизвольно дрогнули, поддавшись этому настойчивому, однообразному и оттого успокаивающему ритуалу. В груди что-то екнуло и распрямилось – крошечное и сонное чувство, тяга к теплу.

Потом он, все еще не открывая глаз, повторил ее движение – тоже перевернулся на бок, оказавшись с ней лицом к лицу. Их носы почти соприкоснулись. Он снова обратил внимание на то, как она дышит. Без подколов.

— Ты очень красивый, — сказала она тихо, ладонями сжав нежно его лицо. Большими пальцами провели линии по бровям, сглаживая морщину, которая не успела еще сформироваться. Голос ее изменился – потерял свой твердый каркас и стал мягким, вязким: — Такой хорошенький. Мой красавчик.

В этом ее «мой» вдруг растворились и отстраненность, и расчет, и исключительно адвокатская чопорность. Иногда она позволяла себе быть такой – наверное, не больше получаса в день – просто влюбленной девушкой, немного сюсюкающей, безумно нежной. Ее палец проследовал по контуру его брови, потом по щеке, будто фиксируя все его черты для того, чтобы ни на секунду не забывать их в этот день.

Аланас открыл глаза. Не увидел в ее взгляде этой привычной всевидящей ясности – только теплое, немного затуманенное утром обожание. От этого зрелища в горле встал комок.

— Нет, ты, — выдохнул он, — и эти два слова прозвучали не как отзеркаливание, а как почти стыдливое признание. В них был весь его трепет перед этой ее внезапной и беззащитной мягкостью, которую она показывала только ему. И, может быть, их коту, который запропастился где-то в квартире.

Она боднула его носом, и этот детский жест стал последней точкой сопротивления. Его ответный смешок был глухим, сдавленным в ее ладонях. Но затем ее ладони отпустили его лицо, а его руки нашли ее бедра. Перевернули ее на спину с тихой, но неоспоримой силой. Инициатива перешла к нему плавно и естественно.

Секс был тихим и будничным. Шелест простыни, сбитое, горячее дыхание у виска, его ладонь, прикрывающая ее рот не для страсти, а для тишины – чтобы не спугнуть хрупкое утро. Солнечный луч, наконец пробившийся через штору, поймал дугу ее спины, напряженное сухожилие на шее, его пальцы где-то на ее теле. Было тепло, тесно и знакомо.

Потом они лежали – сплетенные и липкие, дышали в такт. Она просунула руку ему под бок, прижалась лбом к его ключице.

— Не знаю, каким будет твой день, но мой сейчас стал очень приятным.

— Ага, — он поцеловал ее макушку, глаза были закрыты. — Мой тоже.

— Какие у тебя планы на вечер? — она подняла на него взгляд, и в нем промелькнула та самая, почти девичья игривость.

— Узнаем вечером, — он хмыкнул, и больше ничего не сказал – просто потянулся и поймал ее губы своими в ленивом, влажном поцелуе, который можно было принять за исчерпывающий ответ. Потом она выскользнула из его объятий, шлепая босыми ногами по полу – в душ, одна. Он так и остался лежать, раскинувшись, глядя в потолок. Без мыслей, без напряжения, просто фиксируя в белой штукатурке трещинку, которую, кажется, видел тысячу раз.

Пока в ванной шумела вода, старый кот, переехавший в эту квартиру вместе с Рут, нашел Аланаса в постели. Помяукал надоедливо, потянулся и попытался поточить когти об угол кровати, заставив запасного хозяина шикнуть и встать с кровати, сопроводить его на кухню. Звон сухого кошачьего корма об металлическую миску почти собачьих размеров. Звук воды из ванной перестал доноситься тогда, когда он закурил первую сигарету. Рут с мокрыми волосами, зачесанными назад, проходит к плите, чтобы поставить чайник и легким жестом забирает у Аланаса сигарету, чтобы докурить. Он уходит в душ.

Потом на кухне уже стоит запах жареного хлеба и крепкого кофе. Аланас сам – наспех вытертый, с влажными прядями на лбу. Рут поставила на стол две тарелки, и он невольно засмотрелся на ее лицо, по-домашнему уязвимое.

Позавтракали они почти молча, перебрасываясь лишь обрывками фраз. Хлеб хрустел, сыр тянулся жирными нитями. Кофе был горьким и обжигающим, как любили и он, и она. Потом Рут ушла за косметичкой, и уже с ней вернулась за стол. Поставила перед собой настольное зеркало и принялась наводить порядок на лице. Крем, еще один крем – но теперь с оттенком, спонж, кисть – ему нравилось наблюдать за тем, как в процессе макияжа менялось лицо, но он никогда не интересовался тем, что лежало в ее косметичке. Для съемок его лицо тоже вылизывали, но он не задавался вопросами о том, что именно меняется, кроме того раза, когда визажистка отчего-то очень пережелтила его лицо.

Допивая свой кофе и докуривая очередную сигарету, он потянулся к косметичке и достал оттуда маленькую лопаточку с силиконовым наконечником.

— Это для чего? — спросил он, покрутив ее в пальцах.

— Для нанесения консилера под глаза. Чтобы маскировать синяки от бессонных ночей, — ответила она, не отрываясь от прокрашивания ресниц. Голос был ровным, но в нем прозвучала легкая, самоироничная уколка.

Он молча положил лопатку обратно, словно прикоснулся к чему-то личному. Потом его внимание привлекла продолговатая палитра с десятком маленьких почти монохромных квадратиков. Он не был совсем идиотом и понимал, что взялся за тени, но прикинулся им, когда спросил:

— А это? — он показал на палетку пальцем с сигаретой.

— Тени. — Она на секунду отвлеклась от зеркала, чтобы посмотреть на него. — Все оттенки серого и коричневого. Для создания иллюзии глубины взгляда и работоспособности.

Он хмыкнул, снова затянулся. Ее ответы были точными и функциональными, будто самая конкретная инструкция. Без поэзии – только практика. И она была такой большую часть времени.

— Замазывать темные круги, чтобы рисовать новые? — спросил он, нарочито глупо подняв брови.

Рут наконец оторвалась от зеркала и посмотрела на него. На ее губах дрогнула та самая снисходительная и почти материнская улыбка, которая одновременно согревала и отдаляла.

— Примерно так, — согласилась она. — Замазываю усталость, чтобы нарисовать... компетентность?

— Ага, понял, — он потянулся к косметичке снова, выудил тонкую кисть с безумно пушистым кончиком. — А это – для чего? Красить стены?

Казалось, что сейчас терпение Рут уже должно было закончиться, но она вздохнула и забрала кисть из его рук.

— Для растушевки. Чтобы не было резких переходов, — она демонстративно-небрежным движением провела этой кистью по веку. — Видишь? И не понятно, что я вообще красилась. Все мягко и естественно. Иллюзия идеальности – как будто сама по себе красивая.

Он засмеялся, но смех получился каким-то одноразовым.

Наблюдал потом, как она возвращается к ритуалу – точные и умелые движения, состояние потока – Аланас был уверен, что в такое могут впадать только музыканты, художники и мясники. И теперь, глядя на ее собранный профиль, на деловитость во взгляде, он снова почувствовал холод. Клин – не из простыни в постели, а здесь, за кухонным столом, среди запаха кофе и сигарет – метафорический. Ее мир был таким правильным, четким и устойчивым. Практическим и точным. Его же мир был наполнен музыкой, тусовками, туманным вдохновением и этой вечным подобием пустоты, которую не замажешь никаким консилером.

Он отпил последний глоток кофе.

— Ладно, — сказал он, вставая и отодвигая стул. — Я пойду собираться.

— Погладишь мою блузку? — спросила она, снова глядя на свое отражение в зеркало.

— Окей.

Холод стал совсем явным, почти физическим.

Аланас повернулся и вышел из кухни, оставляя ее наедине с собой.

Он погладил ее блузку – механически, без души, словно отбывал наказание. Утюг шипел на синтетической ткани, оставляя после себя идеальную гладь. Пока она в прихожей застегивала свои сапоги на тонких каблуках, он натягивал свои серые, мешковатые от времени джинсы и громадный вязаный свитер цвета жухлых листьев, которыми засыпало все тротуары вокруг их дома. Его ботинки, грубые и тяжелые, глухо стучали по полу, в то время как ее каблуки отбивали четкий, отрывистый марш.

Они встретились, когда он вышел в прихожую: два силуэта из разных вселенных. Она поправила воротник блузки перед зеркалом, он – взъерошил свои русые волосы. Кот, почуяв движение, выкатился из гостиной, умоляюще мяукая. Рут первой наклонилась к нему, чтобы быстро почесать его за ухом точным движением.

— Будь умницей, малыш, — сказала она голосом, который внезапно снова стал мягким, но уже не для него.

Аланас, проходя мимо, потрепал кота по загривку, почти не останавливаясь.

— Пока, зверь.

Дверь закрылась. Она поехала на лифте, а он – быстрым шагом вниз по лестнице, как всегда. В машине пахло старым дымом и кофе. Он завел двигатель. Она откинулась на пассажирском сиденье, уставившись в телефон. Листала утренние письма. Ни слова. Только шум мотора и улицы.

Он высадил ее у блестящего стеклянного фасада офисного центра. Она, уже не глядя на него, потянулась за сумкой.

— Спасибо. Удачи сегодня, — бросила она, уже открывая дверь. Формула. Ритуал.

— И тебе.

Она вышла, и ее прямая спина, четкий шаг быстро растворились среди других таких же прямых спин, спешащих к лифтам. Аланас дал постоять машине секунд тридцать, глядя в пустоту, прежде чем тронулся с места и направился в сторону академию, где его ждала другая роль – роль местной легенды, которую в последние полгода приходилось играть каждый раз, когда он появлялся там.