ГЛАВА 11: МОРФИЙНЫЙ РАССВЕТ

Петербургский рассвет 1910 года пробивался в комнату не светом, а усилением серости. Тусклые, водянистые лучи ползли сквозь запотевшее, покрытое слоем уличной копоти окно подвальной каморки где-то в районе Глазовой улицы. Они выхватывали из полумрака убогую картину: Облупившуюся штукатурку стен, покрытую картами сырости, как гнилыми пятнами. Железную койку с тощим матрацем, провалившимся посередине. Деревянный ящик вместо тумбочки, на котором стояла керосиновая коптилка (давно погасшая) и пустой флакон из-под лекарства. Офицерскую шинель Артёма Волкова, брошенную на единственный стул – некогда добротное сукно было потерто до блеска на локтях и воротнике.

Воздух был спертым, пропитанным запахами сырого камня, дешевого табака «Звездочка», пыли и... чего-то кисло-сладкого, едва уловимого – старой боли и отчаяния.

Артём проснулся не от света. Его вырвало из тяжелого, кошмарного забытья взрывом боли. Не постепенной, нарастающей, а сразу – острой, рвущей, белой молнией, пронзившей левую ногу от колена до самого паха. Он ахнул, не в силах сдержать стон, и судорожно вцепился руками в края матраца. Холодный пот мгновенно выступил на лбу, спине, под мышками. Глаза широко распахнулись, уставившись в потолок, где копошились тени от уличного света.

Осколок.

Тот самый, засевший глубоко под коленной чашечкой еще под Порт-Артуром, в 1904-м. Металлический осколок японской шрапнели, размером с ноготь мизинца. Армейские хирурги в харбинском госпитале тогда сказали: «Вынуть – значит, навсегда хромать или вовсе ногу потерять. Пусть остается, если не беспокоит». И он не беспокоил... почти. До недавнего времени. До того злосчастного удара по колену в бою с «Сибиряком» два года назад. С тех пор стальная заноза напоминала о себе все чаще, все злее. Особенно по утрам. Особенно в сырость. Особенно когда холод проникал в кости.

Артём попытался согнуть ногу. Сустав скрипел, будто ржавые шестерни. Боль накатила новой волной, заставив его скрипнуть зубами. Он застонал сквозь стиснутые челюсти. Тело сотрясал мелкий озноб. Тошнота подкатила к горлу. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как пульсация боли в колене совпадает с ударами сердца – тук-тук-тук, тук-тук-тук. Каждый удар – удар молота по наковальне из живых нервов.

Морфий.

Мысль пронеслась, чистая и ясная, сквозь туман боли. Он судорожно повернулся на бок, к ящику-тумбочке. Пальцы, дрожащие от холода и спазмов, нащупали маленький стеклянный флакон. Пустой. Он швырнул его в темный угол. Стекло звякнуло о камень. Отчаяние, острое и жгучее, на миг пересилило боль. Но ненадолго. Он знал, где запас. С трудом приподнявшись на локте, Артём протянул руку к планшету, висевшему на спинке стула. Каждое движение отзывалось новой вспышкой агонии в ноге. Он расстегнул кожаную застежку, порылся внутри. Вот он. Полный флакон. Бесцветная жидкость внутри казалась нектаром богов.

И шприц. Простой, стеклянный, с металлической иглой и резиновым поршнем. Оружие против собственного тела. Он достал его с привычной, почти ритуальной аккуратностью, несмотря на дрожь в руках. Поставил флакон на ящик. Протер иглу и кожу на внутренней стороне бедра (правого, подальше от больного колена) тряпкой, смоченной в остатках спирта из другой склянки. Запах спирта резко ворвался в спертый воздух.

Руки тряслись. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Контроль. Порядок. Он набрал в шприц точную дозу – чуть больше, чем обычно. Десять, нет, двенадцать миллиграммов. Игла вошла в кожу бедра почти безболезненно. Он плавно нажал на поршень.

Сначала – ничего. Потом – волна. Не тепла даже. Сначала – странного, ледяного онемения в месте укола. Оно быстро расползлось по бедру, тазу, животу. Потом сменилось глубоким, всепоглощающим теплом, которое потекло по венам навстречу сердцу. Боль в колене... отступила. Не исчезла полностью, нет. Она словно отодвинулась, завернутая в толстый слой ваты. Стала далекой, чужой, почти незначительной. Мускульное напряжение спало. Дрожь прекратилась. Артём откинулся на подушку, выпустив воздух, которого не замечал, что задерживал. Его веки налились свинцом.

Но морфий не только гасил боль. Он открывал двери в царство теней. Едва глаза закрылись, как серые стены комнаты поплыли, растворились. Его вырвало в прошлое. Не по своей воле.

Харбин, Военно-полевой госпиталь №3. Декабрь 1904 г.

Запах. Первое, что ударило в ноздри. Не кровь, не гной – хотя и этого было предостаточно. Карболка. Едкая, удушающая, въедливая. Она не перебивала другие запахи, а лишь подчеркивала их жуткий букет: сладковато-медный дух свежей крови, гнилостную вонь гангрены, кислый пар от тысяч немытых тел, рвоту, испражнения. Воздух был густым, горячим, несмотря на лютый маньчжурский холод за стенами длинного барака. Звук. Не тишина, а гудящая какофония агонии. Стоны – низкие, протяжные, как у раненых волков, и высокие, визгливые, детские. Бред. Икание. Хриплый кашель чахоточных. Плач. Молитвы, бормотаемые в полузабытьи. Лязг инструментов в операционной за перегородкой. И везде – мухи. Густой, назойливый гул миллионов крыльев над незакрытыми ранами, над лужами на полу.

Артём лежал на топчане, застеленном жесткой, колючей дерюгой, пропитанной потом и сукровицей. Левое колено было туго перетянуто грязными бинтами, сквозь которые проступало алое пятно. Боль была всепоглощающей, огненной. Она прожигала кости, пульсировала в висках, не давая уснуть. Каждый вдох, каждый удар сердца отдавался новым взрывом в искалеченном суставе. Он кусал губы до крови, чтобы не кричать. Глаза, запавшие от лихорадки и боли, безучастно смотрели на бревенчатый потолок, где копошились те же мухи.

Рядом умирал юнкер. У него была раненая грудь. Он хрипел, пуская розовые пузыри, и звал маму. Потом затих. Санитар, усталый и равнодушный, как все здесь, накрыл его лицо шинелью и утащил за ноги. На освободившееся место сразу же бросили нового – с оторванной кистью руки, истекающего на глазах.

«Волков?» Хриплый голос над головой. Артём с трудом отвел взгляд от потолка. Перед ним стоял врач. Не старый, но лицо изможденное, с темными кругами до скул. Халат в бурых пятнах. В руке – шприц. «Держитесь, чертовски крепко держитесь. У вас там... осколок. Глубоко. Выковыривать – рискованно. Может, приживется». Врач ткнул пальцем в его колено. Боль пронзила Артёма, он застонал. «А боль... боль терпеть будете?»

Артём не ответил. Он не мог говорить. Он только смотрел на шприц. На прозрачную жидкость внутри. Как на спасение.

«Вот. Морфийку. Единственное, что тут реально помогает. Не бойтесь, не отравитесь. Доза малая». Игла вошла в бедро. Плавное нажатие поршня. Сначала – ничего. Потом...

Чудо.

Ледяное онемение, сменившееся блаженным, райским теплом. Боль – та адская, всепоглощающая боль – отступила. Сползла, как грязная змея. Мир потерял острые углы. Звуки стонов стали приглушенными, далекими. Тело налилось свинцовой тяжестью, но приятной. Сладкой. Мухи на потолке закружили в медленном, гипнотическом танце. Страх, боль, ужас войны – все растворилось в этом теплом, густом потоке. Губы Артёма сами собой растянулись в блаженной, идиотской улыбке. Он закрыл глаза. Сон. Без кошмаров. Спасение.

(Возвращение в 1910 г.)

Артём дернулся на койке, как от удара током. Он широко открыл глаза. Серые, заплесневелые стены подвала. Ящик-тумбочка. Пустой флакон в углу. Дрожь прошла. Боль в колене была приглушена, заперта за толстой морфийной дверью. Но это было не то спасение, не то блаженство Харбина. Это было... притупление. Смягчение удара. И за ним следовала знакомая пустота. Глубокая, холодная пустота посреди сырого петербургского утра.

Он медленно сел на койке. Колено, хоть и не болело остро, было скованным, непослушным. Одеревеневшим. Он потрогал его пальцами через тонкую ткань кальсон. Сустав был горячим на ощупь, слегка припухшим. Нужен бандаж. Плотный. И еще один укол. Позже. Перед боем.

Артём встал. Привычно припадая на правую ногу, он подошел к запотевшему окну, протер ладонью мутное стекло. Улица была серой, мокрой, унылой. Извозчики стучали копытами по булыжнику. Где-то кричал разносчик. Мир продолжал жить. Но он, Артём Волков, кавалер Георгия, «Гроза», чувствовал себя не героем, а узником. Узником собственного тела, запертого в клетке из старой боли, сырости и стеклянного флакона с бесцветной жидкостью. Сегодня вечером ему снова выходить на бой. В подвал «Яра». А он уже чувствовал себя побежденным. Осколок Порт-Артура, его старая рана, напоминала: даже непобедимые – уязвимы. Даже сталь – ржавеет. И спасение может стать цепью.