Отчаяние первое. «От сна очнуться я не в силах»

29 мая 1987 года.

Причина самоубийства Катерины? Она задумала этот сделать в начале осени. План придумала в середине зимы. Тело ее нашли в конце весны, когда земля совсем прогрелась. А летом был найден ее дневник, начало которого датировано пятнадцатым сентября – днем самоубийства ее сестры.

Откуда я все это знаю? Просто я единственный, кто был с ней рядом в каждый из этих моментов.

Даже когда ее уже не стало.

***

15 сентября 1986 года

Этот дуб был памятным деревом для тебя, сестра. Когда ты только поступила в академию, тебе досталась комната с большим окном, с видом прямо на аллею и этот дуб. Позже, когда ты, Елена, была на втором курсе, это место стало священным, здесь проходили обряды посвящения в братство и сестринство. На третьем курсе ты впервые поцеловалась с парнем, стоя под кроной дерева. И сейчас, на четвертом году твоего обучения, произошел еще один момент в твоей жизни, который останется на вечную память, его не смогут стереть даже самые искренние слезы.

Ты висишь на самой высокой ветке этого дуба, сестра. Голова твоя оказалась непривычно наклонена в бок, а шею стягивает канат, используемый для спортивных мероприятий.

Моя Елена, ты мертва.

Пронзительный визг встревожил воронов, что кружили над телом – не мой – кричала Миса, такая же студентка первого курса, как и я. Птицы улетели, одна из них зацепилась за порванный на твоих плечах край блузки, твой труп поразительно легко качнула в сторону, а хищник унес с собой кусок греческого шелка, окрапленного кровью. Или то мне кажется?

Мне вдруг показалось, что если я отведу взгляд, ты исчезнешь, но я все равно обернулась. Девушки из сестринства, парни из братства, директор, на лице которой застыл неподдельный ужас – все они поголовно смотрели на дерево, а на дереве повисла ты, Елена.

Моя кровная, единственная, мертвая сестра.

­ - Господь милосердный, - тихо прошептала директор, Марта Штольц, прижала руки к груди, сжимая их до белых костяшек, а затем сделала два шага вперед. – Лена! Леночка! Как же так! Не может быть, не может быть..

Моя сестра, ты ненавидела такое обращение.

Но теперь, Елена, тебе, похоже, все равно.

- Снимите ее! Снимите ее немедленно! –Завопила Мишель, выталкивая ошарашенных старшекурсников вперед. Двое парней отпрянули ото сна и побежали вниз по склону, скользя подошвами кроссовок по мягкой грязи.

Они ловко забрались наверх и стали разрывать намертво привязанную веревку, тело твое, сестра, затрясло из стороны в сторону, как пожелтевший осенний лист на ветру.

Ей больно! – Хотелось воскликнуть мне.

Но веревка наконец оборвалась, парни похватали тебя, Елена, за оголенные предплечья, и скинули вниз.

На луг, цветущий ромашками. Грязными, истоптанными, уже гнилыми и мокрыми.

Такими, как ты, моя Елена, сейчас.

Воздух стал вдруг невозможно тяжелым, словно мне долго его перекрывали, а теперь, надышавшись вдоволь, я чувствую мерзкое головокружение. Меня ведет, я оседаю на мокрую траву, края ночнушки быстро промокают и противно липнут к бедрам.

В глазах уже настолько темно, что я не вижу даже очертаний, но когда меня хватают костлявые длинные пальцы за локоть, я не сомневаюсь, что это Мишель. Как под водой я слышу «Что встали? Помогите ей! Катерина! Катерина, держись!».

Но внять ее просьбе я уже не могу.

Твой взгляд заставляет меня провалиться в бездну.

***

Если жизнь это сон, то ты уже пробудилась, покинув этот мир.

Забудь о своем теле, что медленно сгниет в стенах, что когда-то уже были осквернены кровью.

Отпусти мирское, оно тебе больше не понадобится.

Ты отныне бессмертна, ты теперь твой дух – а он не умрет.

Когда же настанет моя очередь воспрянуть из этого проклятого кошмара?

Это было неправильно, что я осталась жива. Я слышала твой голос сестра, загробный, холодный. Ты не простишь мне разлуки. Тебе там одной больно и неспокойно. Зачем же ты ушла?

Меня держут чьи-то не совсем надежные руки, тонкие, женские. Открыв глаза, я понимаю, что нахожусь в объятиях Мишель. Она так сильно прижала меня к себе, будто и я сейчас растворюсь, направлюсь к тебе, сестра.

Пока я мечусь взглядом из стороны в сторону – находимся мы, явно, не в общежитии – голос Марты Штольц, надрывающийся и печальный, дрожащий, как будто она отдает последние силы на короткую, режущую, как иглы, фразу. Не просто отрывок связной речи – приговор, «Кирие Одей, я вынуждена сообщить Вам.. Елену нашли мертвой несколько часов назад».

Твою старшую дочь нашли мертвой, Одей Экскархидис.

Мою Елену сняли с кроны дерева.

Какая ирония, ты так любила этот дуб, а он тебе стал могилой.

Я резко делаю вздох – воздух кончился в ослабленных легких. Миса вздрагивает, переводя взгляд своих неспокойных глаз на меня. В самых уголках губ ее, поникших, бледных, виднеется горький оттенок печали.

- Катерина.. – Слышу я, как из телефона с плохим динамиком. – Ты больна.. Не вставай.

Больна ли я? Нет, явно нет. А я ведь узнаю эту комнату: кабинет директора. Я лежу на руках Мишель, которая сидит на гостевом диване. Марта Штольц реагирует на обращение Мисы и подходит к нам, встает за спинку мебели, так, что смотрит на меня сверху вниз, прямо мне в глаза.

- Елена.. – Зову я, будто ты здесь сестра. – Где она?

Это ведь просто не может быть правдой. Ты не можешь уйти просто так, это все злая шутка судьба, а может, мой дурной сон – неужели я и правда в лихорадке?

Но директор не сдерживает слез и отворачивается к окну. Рука Мисы ложится на мои волосы, как тиски, хотя прикосновения эти, должны быть, невесомы.

- Нет больше Елены, Катерина. – Тихо и безразлично говорит подруга, склоняя голову к моему лицу, а глаза – в сторону. – Она повесилась. Вашим родителям .. – заминается Миса, а после находит силы посмотреть в мои глаза. – Твоим родителям сообщили, в полицию еще раньше. Через пару часов они уже будут тут.

Я противлюсь протестам Мишель и сажусь рядом с ней. Кровь в моем теле, кажется, только вспомнила, что я пока жива – не ты, сестра – током по телу прошла волна. Осязаемость вернулась: грязь от полов ночной рубашки прилипла к коже, ткань неприятно застыла, и холод резанул по босым ногам.

Сквозь закрытые шторы явно пробираются лучи яркого солнца, а мне холодно. Слишком холодно.

- Елена бы не поступила так. – Вдруг произнесла Миса, поправляю лямку моей одежды. – Неужели кто-то расправился с ней..

- Замолчи. – Глухо обрываю ее мысль я.

Я встаю, по боли в правой ноге ощущаю, что стоять ровно и не могу, но я не обращаю внимания, бью по ладони, что Миса мне в жесте помощи протянула, и просто выхожу из кабинета. Директор меня не останавливает. Я спускаюсь по лестнице, ступеньки такие скользкие, но я иду.

К тебе, сестра.

Толпа у места, где тебя нашли, не рассеялась, наоборот, стала только больше в количестве. Никто больше не погружен в глубокий сон, кроме тебя, Елена. Я не вижу лиц, не различаю голосов, которые обращены ко мне. Преграды нет – студенты расступаются передо мной, расстояние тлеет, и я встаю возле тебя, сестра.

Ты выглядишь так непривычно: «элегантность и изящество» были твоими заповедями всегда, вряд ли тебе, Елена, понравилось бы, в каком виде ты предстала перед нами. А может, тебе не было бы и разницы, окажись ты жива?

Я опускаюсь на грязную траву, и теперь могу рассмотреть твое лицо: сомкнутые, бледные губы – так странно, ты порой и не смывала помаду вовсе, а сейчас бордовая кровь не окрашивала их – совсем побледневшая кожа, будто у фарфоровой куклы, даже хуже, уродливее, а главное – глаза, синие, как бездна, как небо, как море, теперь они закрыты, навсегда.

Как нелепо растегнута твоя блузка, сестра. Словно ты была с мужчиной, но кто-то вас застал, и ты позорно бежала. И эта.. рана? Я касаюсь пальцами твоей ледяной коже – она еще холодней моей – оттягиваю обрубок ткани, на твоих ключицах глубокая царапина. Что-то острое вошло в твою кожу, похоже, этой ночью, пока все спали, края уже успели подсохнуть. Кто сделал это, Елена, или то была ты сама?

Широкий след от каната, как метка Каина, первого грешника из людей, ты совершила тяжкое преступление против самой себя – или был то кто-то другой? – и эта печать тебя выдает.

- Катерина, - мужская ладонь ложится мне на плечо, мне и оборачиваться не нужно, я узнаю Даниэля Керо по голосу, председатель студенческого совета, ты была его правой рукой, сестра. Справится ли он без тебя? – Земля холодная, тебе нужно переодеться, скоро.. Следователь скоро будет здесь, нам всем нужно.. Крепиться, сейчас только так мы ей можем помочь.

Мне плевать, что он думает. Кто будет мной командовать? Тот, кто не в силах понять меня хотя бы немного? Я теперь ясно осознаю – ты умерла, значит, твое тело вскроют. Будут искать причину смерти, крупными стежками зашьет рассеченную грудную клетку, а потом закатят в холодильник к остальным, тем, кто покинул этот мир. Будет ли среди них хоть кто-то столь молодой и прекрасный, как ты?

Я хочу, чтобы в моей памяти ты осталась такой.

Красивой, беззащитной.

Пусть и мертвой.

- Катерина..

- Оставь ее. – Обрывает второе мужской голос Даниэля Керо, менее робкий. Мне вдруг кажется, что я слышу его впервые, но понимаю – это не так. Может быть, все дело в этой интонации? Такой участливой, понимающей меня. – Пусть побудет с сестрой.

И на плечи мне ложится что-то, касаюсь рукой ткани – пиджак, часть парадной формы, вышитый логотип на груди.

Я оборачиваю лишь на мгновение, встречаюсь со взглядом Элеонора Крендона, что-то есть там глубоко, в этих глазах. Но мне все равно, а сейчас – особенно.

Меня наконец оставляют в покое, наедине с тобой. Не знаю, точно ли мы остались одни.

Но для тебя уже точно это значение не имеет.

***

17 сентября 1986 года, вечер.

В моей памяти не осталось почти ничего о том, что происходило дальше. Мигалки, сирена – все по классике жанра. Ворота распахиваются: во двор входят множество людей в белых халатах и зеленой форме. Они что-то делают, ищут, кричат друг другу какие-то рабочие фразы, непонятные никому. Мне кажется, что тогда я услышала знакомую брань на моем языке, на немецком.

Я вспомнила о маме, которой мне сейчас очень не хватало, но уйти, чтобы позвонить ей, я не могла. Вокруг слонялись группы людей, показывали в мою сторону пальцем, крича: «Да это сестра убившейся!». Подходили по одному, задавали одни и те же вопросы, а когда я отвечала, смерили меня таким взглядом, будто я безумна: неужели я так плоха выглядела?

Меня держала под руку Миса, если бы не она, я бы точно рухнула. Так потеряна я была, что уже и не различала, был день или вечер. Люди вокруг чего-то хотели от меня, а я смотрела на тебя. Единственное, что и сейчас стоит у меня перед глазами, образ воспоминания о том, как твое уже безжизненное тело кладут на носилки и застилают белой, с не выстиранными пятнами желтизны, тканью.

Еще запомнился момент мне, как подошел высокий плечистый мужчина, тело его покрывал темны й плащ, хотя нельзя сказать, что было холодно. А может и было, только я и не почувствовала. В любом случае, то был следователь, Ифес Хирдис. Лицо его, да что уж, и имя тоже, были мне, кажется, знакомы. Но он протянул мне руку, немного робко, как здороваются с юными незнакомыми девушками, когда пытаются понять, хочет она пожимать руку на равне с мужчиной, или ее мать поучала ее манерам ушедших лет.

- Кирия Катерина, я сожалею о вашей утрате. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы узнать всю правду об этом происшествии. – Серые, типичные для каждого грека глаза, оценивающе пробежались по моему тлеющему на глазах силуэту. – Я понимаю, Вы ошарашены и очень устали, но спросить я вынужден: Вы замечали в поведении Кирии Елены что-то необычное в последние дни? Или, может, она встречалась с кем-то? Говорила что-то нетипичное для нее?

Я помотала головой, сама не понимая, что имею ввиду: то, что не было ничего подозрительного в твоих действиях, сестра, или то, что я совсем не знала ничего о твоей личной жизни.

Хотя чувствую я, что значило это все и сразу.

- Вы думаете, Елена убила себя? У нее.. То есть, на теле.. Царапина. – Подала голос Мишель, может того было и не видно, но я знаю, что подруга почти заплакала на этих словах, но она держалась, наученная матерью и братьями держать все в себе.

- Все обязательно выяснится, но дело, скорее всего, будет долгим. Пока местная полиция передаст его мне – я не из органов, меня нанял кирие Одей, потом экспертизы, думаю, вернемся сюда мы еще раз точно. Но, как утверждают многие ваши однокурсники и остальные студенты, никто ничего не видел и не слышал. Когда свидетелей нет, это заметно усложняет дело. А Вы.. простите?

- Мишель Лерой, кирие Ифес.

- Мадемуазель Лерой, Вы считаете, что у госпожи Экскархидид не было поводом расставаться с жизнью?

Меня затрясло, их разговор остался где-то на фоне. О чем шла речь? Что сказала Миса? Хоть повисни и я на дубе сейчас, просто не помню. Мишель просто отвела меня в мою комнату, где я нахожусь и сейчас.

Чемодан не собран, просто лежит раскрытый на полу. Туда наугад покиданы пару тряпок – зачем? Мне и не понадобится ничего из этого. На коленях у меня лежит единственное платье, которое я точно надену. Черное, до неприличия короткое, на бретельных ленточках, ты так ненавидела этот наряд сестра. Ты вообще не любила любую составляющую моего гардероба.

Именно в этом платье я собираюсь проводить тебя в последний путь.

А последний ли он для тебя?

Вылет в Афины уже через пять часов, до аэропорта рукой подать, хотя у экипажа нет вариантов никаких, кроме как ждать нас в случае задержки. Ты тоже часто опаздывала на свои рейсы, а потом срывала голос, с пеной у рта показывая свои документы: Елена Экскархидис.

Кто же захочет перечить старшей дочери Одея Экскархидиса.

Отец не позвонил мне, сестра. Он только о чем-то долго разговаривал с Мартой Штольц, на заднем фоне я слышала голос твоей матери, Елена. Софья рыдала, громко, истерично. Конечно, расставание с тобой убьет ее.

По крайней мере, я надеюсь на это.

Завтрашним ранним утром я увижу их лица. Твоя мать будет в ярости, в глубокой печали, в глазах ее будет гореть ненависть, Одей – будет спокойным и невозмутимым. Я, скорее всего, так и не узнаю, гложет ли его твоя смерть, а может, ты тоже была просто расходным материалом?

Ты разозлишься, если узнаешь, что я правда хотела бы думать, что для него ты значила не больше, чем я.

Но мне и так известно, что это пустые стенания.

Мне неизвестно, отдало ли следствие твое тело вообще, но у них, скорее всего, и выбора не было. Софья не хотела бы, чтобы тебя долго держали в холодильнике с остальными трупами. ВАфинах, наверняка, все это продолжится. На какое время придется задержаться? Я не знаю. Я не представляю, что значит хоронить кого-то, кто еще два дня назад сидел рядом со мной, в этой комнате. Мы с тобой никогда не жили вместе, но сейчас здесь так пусто, словно ты была той самой недостающей частью мозайки, идеальным элементом, дополняющим это пространство.

В коридорах так тихо, студенты скорее пакуют вещи. Занятия отменены, мы собираемся на твои похороны, сестра. А многим еще слабо верится, что четырнадцатого сентября ты обещала устроить роскошный праздник по случаю скорого дня рождения, а пятнадцатого уже висела со сломанной шеей.

Знаешь, сестра. Я уже отпустила тебя. Да, вот так просто, за какие-то неполные сутки я смирилась, что тебя больше просто не будет. Что теперь я единственная наследница семейного капитала, что в списках академии имени Нортона Вернера теперь только одна кирия Экскархидис. Никто не станет нас сравнивать отныне, теперь нас не двое, я одна.

Прости, что так легко простилась, моя Елена.

Но мне все еще кажется, что я тоже умерла.

Я закидываю платье в багаж, бросаю туда же раскрытую косметичку – там только кроваво-красная, как кровь на твоей ране, помада.

Твое тело было опорочено, Елена.

У меня нет четкой ясности в голове сейчас, когда я пытаюсь вспомнить повреждение. Кажется, совсем неглубокое. Там была кровь? Вероятно.

Что ты пыталась сделать с собой, перед смертью, сестра?

А ты ли вообще?

Я вздрагиваю, когда по ладони раздается вибрация: я накрыла рукой телефон, лежащий рядом. Первая мысль проскользнуло, что это Софья, хочет спросить, как совесть позволила мне не умереть следом за тобой, сестра. Но я снимаю трубку и слышу голос, который бьет меня в ребра, пинает по кровоточащему сердцу, и это «Доченька моя..».

Анна Альбрехт.

Моя родная мама.

- Катерина, милая, слышишь меня?

- Слышу. – Глухо отвечаю я, словно не хочу тревожить тебя, Елена. – Здравствуй, мама.

Мне, вроде, хочется что-то сказать, да, определенно. Но ротовая полость наливается свинцом, что-то растекается по зубам, языку, по артериям. Мешает мне говорить и даже думать.

Я сейчас задохнусь.

- Малышка, мне так жаль. – Печаль в мамином голосе, она неподдельная, искренняя. Я точно это знаю, она скорбит по тебе, сестра. – Елена не должна была встретить такой конец.. Неужели она сама? Боже, о чем я? Как ты, рыжий ангел мой? Миса сказала, что ты упала в обморок..

Рыжий ангел.

Если я и была бы созданием света, то в первый же день моей жизни была осуждена, лишена крыльев, статуса и нимба. Жестоко сброшена на землю волочить свое существование перед неизвестностью, своим концом.

Но первый конец, который я увидела, твой, сестра.

- Со мной все в порядке.

И больше ничего из себя вытащить я не могу, хоть когтями рвите меня.

- Я, наверное, не вовремя? Ты занята? Собираешь вещи в Афины, да?

- Да, мам. – Я бросаю с кровати еще пару вещей, кажется, свитер и джинсы, я не уверена в этом, связанный ком похож на весь мой гардероб сразу. – Мам, ты прилетишь на похороны сестры?

Я хотела назвать тебя по имени.

Но почему-то не смогла.

Там, по другую сторону от сети и других абонентов, моя мама, Анна Альбрехт, замолчала. Эта свинцовая неловкость, как призрак встала рядом со мной. Будто ты обрела какое-то сумрачное облачение, Елена. Но ты просто не можешь, твое тело все еще в этом мире. И я просто жду ответа.

Короткое ожидание проходит, как век, словно я заключенный, который ждет только одной неизбежной фразы от судьи – «Приговорен к смерти!».

- Нет, малышка, я не смогу. Прости меня, ангел мой.

«Приговорен к смерти» звучит куда милостивее, чем «Нет, малышка» из уст Анны Альбрехт.

- Джо не отпустит меня, у него на днях юбилей.. Дочка, я буду рядом, обещаю, но позже, ладно? Мы будем вместе, снова. Я же обещала. Как только этот старый пройдоха укатится на катафалке, мы будем жить в Шотландии. Пить вино каждый вечер, не думая о заботах. Катерина, мне осталось немного.. Домработница нашла обручальное кольцо, он сделает мне предложение.

Как только мама женит его на себе, мы снова будем рядом, друг с другом.

Как только он умрет, мы будем вновь близки.

Как только я распрощаюсь с этим местом окончательно.

Как только.

- Я знаю, мам. Я понимаю. – Собственный голос звучит странно, я сама не понимаю его тона.

- Ты не злишься, милая?

Я бы очень хотела увидеть маму.

Но мама в вечном поиске будущего.

- Нет, мам, не злюсь. Прости, мне пора.

- Конечно, Катерина. Звони, если что, хорошо? Если Одей будет с тобой груб – обязательно! Я вправлю ему мозги. Софья совсем его распустила.

Я хмыкаю, скорее устало, но на губах появляется уродливое подобие улыбки, скорее жалостливая ухмылка.

Я прощаюсь с мамой и остаюсь одна.

Но всего на пару минут, я слышу, как кто-то направляется по коридору, видимо, ко мне. Ручка двери дергается, как умирающее от пули охотника животное, дверь распахивается со звуком выстрела.

Вот Миса и правда похожа на ангела. Светлые локоны, струящиеся по плечам длинного белого платья, придают ей невинности, которую она потеряла еще давно. В коридоре, почему-то, горит всего одна лампочка, игра света возводит венец над головой подруги.

- Тебе.. помочь? – Она кивает на мой чемодан.

Я отрицательно мотаю головой. Закрываю чемодан, он почти пустой, но упрямо не хочет застегиваться, я давлю с особой силой, кажется, даже ненавистью, замок все же поддается. Я слышу печальный вздох Мишель, но никак не реагирую. Девушка проходит через ворох, оставленный моим безумным порывом, и опускается на кровать, садится на мою блузку, в которой я собиралась полететь в самолете, но я ей ничего не говорю.

- Елену забрали. – Коротко сообщает Мишель, кажется, пытаясь понять, изменилось ли мое лицо, проступила ли хоть толика грусти. – Твой отец договорился.

Конечно, тело транспортируют домой. Другим способом, мертвец не может сидеть в одном салоне с живыми.

Я только киваю. Подруга опускает взгляд в пол, молчит, но совсем недолго. Так и свойственно ее манере.

- Софья вряд ли будет рада видеть такую огромную делегацию. – Тихо стала рассуждать Миса. – В Афинах сейчас дождь, по прогнозу, будет идти долго. Кирие Одей сказал, что расселит нас в одном из ваших отелей, но мне не очень хотелось бы расставаться с тобой, даже на короткое время.

Нам и не придется.

Без тебя, сестра, меня не пустят и на порог дома, где я провел детство и юношество. Дома, из которого бежала в сестренство со скоростью пули, выпущенной на удачу, как в русской рулетке.

Мишель улыбается мне, садится ближе и кладет голову на мое плечо. Макушка упирается в кость предплечья, мне так тяжело, будто это впитавшее кровь крыло белокурого ангела.

Но это всего лишь моя Мишель.

- Мне просто интересно, где твой отец возьмет двадцать восемь свободных номеров, и еще один для госпожи Штольц? Неужели выселит ваших постояльцев? – Она пытается изобразить подобие баловства, накрыть твое мертвое тело материей, сделанной из искреннего смеха и, хотя бы, притворного счастья студенческой жизни.

И правда, где взять так много свободных комнат, туристам придется искать другое место. Он выкинет гостей, не сомневаюсь, Но честным именем дорожит каждая душа, деньги вернутся на счета этих бедняг.

Двадцать восемь номеров. Двадцать девятый для Марты Штольц.

Нас было тридцать, пока прошлым утром от тебя не осталась только оболочка. А без души человеком тебя назвать нельзя.

Так кто же покинул нас?

- Лакус.

Полное похоти, грязных слов и опороченных деяний, его имя срывается с моих обкусанных губ.

И я невольно вспоминаю, как он бросил меня на краю Вселенной.

Мишель выпрямляется, смотрит на меня, в ожидании следующей фразы, а я молчу.

- Лакусу сообщили, директор лично звонила, но его номер оказался недоступен. В Италии его оператор не обслуживается, отправили сообщение Мале, но, честно говоря, я сомневаюсь, что она донесет до сына.

Лакус Хаммар еще не скоро узнает, что потерял свою музу, которую множество раз любил в своей мастерской. Как на холстах, рисуя ее воплощения, так и на персидском ковре, скидывая за собой масляные краски и кисти.

Какая жалость.

- Поспищь перед полетом? – Спрашивает Миса, кладя свою ладонь поверх моей.

- В самолете отосплюсь.

Если не на том свете.

 Афины встречают меня холодным ветром, слезами небес и ненавистными глазами моей мачехи, Софьи Экскархидис, а еще суровым взглядом моего биологического отца - Одея Экскархидиса.

Будь я хотя бы с тобой сестра, он улыбнулся бы. Улыбка та была бы по твоему адресу, но мне бы не пришлось играть эту нелепую жалость и стыдливость. Я когда-то, совсем немногое время назад, сбежала из дома, чтобы больше не примерять на себе образ покорной дочери, но ты, Елена, всегда оставалась повод для встреч нашей социальной группы, которую принято звать семьей.

И сейчас тоже именно ты нас связала.

Я встала прямо на выходе у металлоискателя, но никто меня не торопит, пока мы с Одеем ввязались в нелепейшую перепалку: попытку показать, кому из нас больше плевать на твою смерть, сестра. Вдруг моего плеча касается рука, мужская, но так невесомо, что я путаю с ладонью Мисы. Я не хочу смотреть назад, мне и так понятно, кто уже второй раз спасает меня от тяжести мыслей.

Я принимаю поражение, показав глубокое смирение Одею Экскархидису. И я знаю, что ему это, несомненно, нравится.

Быть победителем, даже в схватке с собственной дочерью.

Мой багаж забирает Даниэль Керо, Мишель указывает и на свой чемодан, он не протестует. Я иду через толпу людей, в которой не могу потеряться, как бы ни хотелось.

Нас разделяет лишь два шага и стук моего глупого сердца, отрывистый, чересчур громкий для органа внутри тела. Оно отчаянно пыталось доказать мне, что я еще жива. Я, а не ты, Елена.

Надо мной возвышается статная фигура отца. Одей намного выше меня – две головы наша разница уж точно – и опаснее. У меня нет таких острых клыков, чтобы загрызть его, а вот у него – вполне.

Сестра, куда ты спряталась? Бросила меня перед его лицом? На растерзание дикому шакалу.

Ты не изменяешь себе и после смерти.

За спиной Одея Эксархидиса я не вижу уродливого лица Софьи. Мужчина яростно оглядывает меня, начиная сапогами с раздранной кожей, заканчивая самым ненавистным им – рыжими локонами. Свидетельством его неверности и слабости перед женщиной.

Факт его ничтожности.

- Сколько смотрю в твою бесстыжию физиономию, – он проходится языком по коже огрубевших губ. – Так с каждым разом твой взгляд становится все развратнее. Ты падаешь все ниже.

Теплое приветствие отцом дочери своей единственной настоящей возлюбленной.

И оно правда самое греющие и безобидное, из всех имеющихся вариаций.

Я киваю. Просто сообщаю этому человеку, что его замечания так и останутся брошенными в никуда. Тогда Одей кладет свою ладонь мне на плечо, сжимает, как удав несчастную жертву.

- Ты видела сестру перед смертью?

- Нет, - честно отвечаю я, под взглядом синей бездны, которая словно хочет поглотить меня, как виновницу.

Но я же не убивала тебя, Елена.

Или ты думаешь иначе?

Мужские пальцы больно впиваются в кожу, ткань моей блузки натягивается, кажется, даже трещит.

Столько ярости.

Столько ненависти.

Столько боли.

Первая степень отчаяния.

Одея отпускает меня, когда его обнимает Софья. Отпускает, чтобы прижать к себе содрогающиеся тело несчастной супруги.

Моя мачеха, Софья Экскархидис, всегда была конченой сукой.

Может, ты ушла в наказание за ее ядовитый язык, сестра?

Я попадаю в ее поле зрения, конечно, Софья желает, чтобы в землю погребли меня, а не тебя, Елена. Мачеха, кажется, хочет что-то бросить мне в лицо, но Одей останавливает ее.

- Машина на улице. Твой багаж загрузят, иди.

Я прохожу – нет, почти пробегаю мимо четы Экскархидис, к которым никогда не принадлежала, о нашем родстве гласили лишь мой статус и документы – и останавливаю у самого выхода. Когда я оборачиваюсь, то вижу худую спину Софьи, Марту Штольц, которая что-то эмоционально высказывает Одею. За ними Мишель размахивает руками и подгоняет Даниэля Керо с моими вещами, остальная делегация остолбенела, не зная, куда им отвести взгляд и что делать.

И Элеонор Крендон.

Юноша стоит рядом со всеми, но и показывая всем видом, что не относится ни к одной группе в этой ситуации. Он не смотрит на людей вокруг.

Элеонор Крендон единственный, кто смотрит на меня одну.

И мне от этого внимания становится не так горько.

Руки невольно сжимались в кулаки, ногти царапали мою нежную кожу. Мне не остановиться, слишком бьет по мне встреча с семьей.

Я ловлю последний взгляд Элеонора Крендона и выхожу на улицу.

И я обещаю сама себе, что однажды мне хватит сил загрызть Одея Эскархидиса, даже если это будет мой последний бой.