4

Ночь началась невинно. Они сидели в маленькой квартирке Наён, где на полу стояли пластиковые стаканчики и дешёвое вино. Сначала всё было смешно и странно — горький вкус алкоголя, красные щеки, и бесконечные «за дружбу!», «за выпуск!», «за любовь!» — тосты, придуманные на ходу.

— Париж... — протянула Винтер, наливая очередной стакан. — Я хочу туда, прямо сейчас. Гулять по шумным улицам, как в фильме.

— А чего ждать? — Лиса поднялась, шатаясь. — Поехали в Париж!

Все рассмеялись, но мысль уже засела. Через полчаса они сидели в ночном автобусе. Дженни пыталась уговаривать водителя включить музыку погромче, Чонгук и Тэхён дурачились, изображая туристов с акцентом, а Чеён сидела рядом с Джису. Её пальцы дрожали от вина и... от того, что их руки случайно переплелись под сиденьем.

Когда они оказались в Париже, улицы сияли огнями. Магазины ещё были открыты, музыканты играли на углах, а воздух был густым от запаха кофе и выпечки.

— Смотри! — крикнула Дженни, указывая на Эйфелеву башню. — Она будто только для нас!

Они шли по шумным улицам, смеясь и обнимая друг друга. Кто-то пытался танцевать, кто-то пел на весь бульвар. Чеён чувствовала, как лёгкость разливается по телу: никаких обязанностей, никаких «правильно» или «неправильно». Только ночь, только друзья, только Джису рядом.

Они купили дешёвые круассаны в круглосуточной булочной и ели их прямо на тротуаре, пока мимо проносились машины. Чимин шутил, что это «самый богатый завтрак бедных студентов».

— Я хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась, — сказала Чеён, смотря на огни Парижа.

— Она не кончится, — улыбнулась Джису и осторожно убрала крошку с её губ. — Она будет жить в нас.

...Утро было жестоким.

Солнце билось в окно гостиничного номера, где они все свалились на кровати и пол. Голова Чеён гудела, рот был сухим, будто она проглотила пустыню. Чонгук стонал с подушки, Лиса шептала «никогда больше», а Дженни требовала кофе.

Но Чеён, несмотря на тяжесть в голове, улыбалась. Потому что, проснувшись, она увидела Джису рядом. Спящей, тихой, с лёгкой улыбкой на губах.

И похмелье казалось даже сладким, если оно начиналось с этого утра.