Глава 2 Невозможная Поля

Палата ожогового отделения на восемь коек слепила белизной стен, но подкрашенная свежей краской светло-зелёная полоса нервировала Олесю, вырывая из памяти воспоминания о детстве, когда она после двух операций по выпрямлению и удлинению деформированной с рождения правой руки, проходила реабилитацию в Казани.

Её соседки, по большей части взрослые и пожилые женщины, непрестанно верещали, и Олеся прекрасно их понимала – болтовня и шутки приглушали ноющую боль от ожогов и помогали скоротать время.

В первые дни Олеся лежала в забытьи от обезболивающих, и редкие мгновения бодрствования были связаны только с болью от смены марлевых повязок, а каждый пшик медицинского аэрозоля когтями царапал обожженную кожу.

Справа от неё лежала бойкая старушка – тётя Тома, которая шла на поправку после несчастного случая на химическом заводе, где она работала технологом. Знавшая всё и обо всём, тётя Тома ко всем лезла с советом… ко всем, кроме Олеси. Приходившие на третий день следователь и участковый начисто отбили не только у неё, но и у всех остальных пациентов желание общаться с Олесей. Впрочем, ей было всё равно.

Слева, у окна лежала красивая девушка лет двадцати пяти с перевязанной рукой. Короткостриженая, с осветлёнными волосами, она не могла ни минуты усидеть на месте и постоянно порхала по палате. Её положили через день после того, как Олеся прекратила приём обезболивающего, и девушка, представившись Полей, живо присоединилась к разговорам. Снабжая свою речь пошлыми шутками и забористыми, даже по меркам мужчин, словечками, Поля столь смутила собеседниц, что впервые за всё время пребывания Олеси в больнице разговоры в палате затихли.

Так прошёл день, и вечером Олеся, ворочаясь в тщетной попытке найти удобное положение для раненого тела, понемногу засыпала, как вдруг край одеяла приподнялся, и, не успела она закричать, как к её губам прильнул холодный палец.

-Что развалилась, двигайся. – Узнала она шёпоток Поли. – Вот, хорошо. Только руку, уф, наружу выну. Ну, будем знакомы. Аполлинария.

-Олеся.

-Очень приятно. Вообще, я своё полное имя терпеть не могу, но, раз уж знакомимся, сама понимаешь, «нобилес облидж». – Поля тихонько рассмеялась, и Олесю окутал фруктовый аромат её духов. – Зови меня Поля, а я тебя буду звать… Леся. Договорились?

-Угу.

-Любезностями обменялись, теперь к делу – рассказывай, как здесь очутилась.

-Да я… А почему тебе это интересно?

-Да все уже о себе растрепались, одна ты червячком лежишь  Вот я и думаю, может, у тебя случай не такой… приземлённый что ли. Нет, тётя Тома тоже молодец, даже жизнь спасла непутёвому работничку, но остальные… Ну какая романтика пьяной в мангал упасть? Или, как Светка… А-хах, ну вот когда женщине ремонт машины удавался, а у этой, видишь ли, двигатель перегрелся, решила «пар выпустить». Механик! Так что давай, колись, как сюда попала.

Олеся не знала, почему ей захотелось высказаться новой знакомой, но, начав с пьяного поступка маминого сожителя, она продолжила рассказывать о своей странной и, что уж отнекиваться, грустной и пустой жизни. О годах после смерти отца и переездах с место на место, о сменяющих друг друга «милках» её матери, о том, как светлая и чистая квартира – их с мамой уютный мирок, превращалась в гадюшник, и место книг и прабабушкиных сервизов заняли пустые бутылки и заначки. Взахлёб, с исступлённостью, чтобы не разреветься, Олеся рассказывала о том, как первый раз сшила для себя и матери одинаковые платья, и как мама гордилась ей, и как… как всё рухнуло в один день, когда мама, придя домой в одной сорочке, привела под руку очередного собутыльника. Она продала платье, а после исчезли и ткани, и начатые кройки, и старая швейную машинку…

В какой-то момент её слова перешли в глухие рыдания, и Поля, подложив здоровую руку ей под шею, обняла её. «Тихо-тихо. Ну-ну, подруга, придёт время, посмеёмся с тобой» - шептала ей Поля. То ли от её слов, то ли от того, что она излила душу, Олесе полегчало, и даже мучившая её боль отступила.

Так они пролежали какое-то время, пока Поля не убрала затёкшую руку.

-А ты, Поль, как сюда попала? Я слышала что-то о перипетиях любви, но не поняла.

-Ну, моя история не чета твоей, конечно, но… В общем, я работаю стилистом в салоне на Яузской. Это важно! Коллектив у нас прекрасный – четыре девчонки, два мальчика. Вообще, без грязи работаем – подружки мои при мужьях, у мальчиков… свои мальчики, короче – тишь да гладь. Салоном у нас владеет Юлечка Павловна – прекрасная женщина, кровь с молоком, а директорствует её муженёк – Саввушка. Вот этот Саввушка и начал ко мне яйца катить…

-Как?

-Не как на Пасху – в плохом смысле.

-Поняла. А ты?

-А что я? Мне такие хлюпики вообще не по вкусу. Сама представь – приходишь на работу, а тебя каждый день просят ноготочки подравнять, хвалят за каждую мелочь, заискивают. Ну, а коллектив, сама знаешь, начинает завидовать, слушок гуляет… Короче, швах. Дошло до того, что послала я его перед всеми. Некрасиво получилось, понимаю, но есть у меня привычка в лоб бить, когда нервничаю. – Рассмеялась Поля. – Другой бы мужик проглотил обиду, ну, или уволил бы, а Саввушка... этот слюнтяй начал подгаживать. Ребятам небылицы плёл, сдвигал мои графики постоянно… дошло до того, что нажаловался жене, будто я к нему пристаю.

-И что, что дальше было?

-Вот слушай. Встретились мы с Юлечкой Павловной в кафешке на Арбате, и давай она меня крыть. А я смотрю на неё, и как-то… сама не знаю, не хотелось мне её в лоб… по привычке – приятная адекватная всё ж женщина, а муж сволочь. В итоге рассказала ей всё как есть.

-А она?

-Выслушала молча, а потом как давай рыдать. Еле успокоила. На самом деле, у меня это неплохо получается – людям сопереживать. Эмпат я, видимо, по натуре.

-Я заметила.

-Вот-вот. В общем, сдружились мы с Юлечкей. Саввушку она приструнила – он вообще после этого в салоне не появлялся, а мы с Павловной вообще спелись. Прикинь, даже в свет меня ввела, да пару лошков из бомонда мне вверила. Как стилисту. А я как-то… прониклась что ли к ней, полюбила.

-Здорово.

-А то. Короче, переспали мы с ней однажды.

-Что-о-о?!

-Ну как бывает между нами девочками. Вино, задушевный разговор…

Поля игриво чмокнула её в плечо, и Олеся невольно отстранилась.

-Да не переживай ты, всё у нас полюбовно было, прям сказка. Правда, сказка кончилась, проза началась: застукал нас Саввушка в прошлую пятницу, а в воскресенье подкараулил меня и кислотой прыснул, дибилушка. Благо, куртейка спасла и волосы длинные, а вот что рукав закатала, как из дома выходила – до сих пор жалею.

Олеся не поняла сначала, шутит её новая подруга или нет, но в полутьме палатки невозможно было разглядеть лица Поли.

-Неловко тебе, наверное, лежать в одной постели с лесби.

-Нет… Не то, чтобы…

-Да расслабься. Я… так сказать, на два фронта воюю.

-Ты би?

-Навроде того. Просто не хочу себя ограничивать. А так, мальчик-девочка – не важно, лишь бы человек был хороший.

-Это… смело. Ты очень храбрая, а… а Савушка ваш просто мудак.

-Прям в точку, подруженька.

Поля села на кровать в позе йога и посмотрела в окно.

-Темно, и луны не видно. Ну ладно, моё дело скорое: поправлюсь - и снова в бой. А ты, Лесь, что сама делать думаешь?

-Не от меня зависит. – Прошептала Олеся и поплотнее укуталась в одеяло. – Скорее всего, к бабушке с дедушкой отправят доучиваться. Мне уже восемнадцать, а я девятый класс не окончила. Переезды всё, да и не до учёбы было…

-Так это же замечательно. – Улыбнулась Поля. – Покайфуешь ещё годик, а там и студенческая пора настанет. Уже думала… хотя, дай угадаю: на дизайнера учиться пойдёшь.

-Ага, или в поварихи.

-Да перестань, всё образумится. А нет – сама всех образумишь.

-Да, хуже уже точно не будет.

Олеся вспомнила, как в семь лет впервые съездила к бабушке с дедушкой, ту долгую, но весёлую поездку на электричке, и после – на дедовой «шестёрке». Жаль, что в ту поездку мама окончательно разругалась с родителями, и с тех пор Олеся их не видела; только созванивались раз-другой в неделю, и дальше чем «всё хорошо» и «привет там всем» разговор не заходил – ей стыдно было рассказывать старикам о проблемах с мамой. А теперь…

-Что за кислая моська! – Хихикнула Поля и потрепала Олесю по щеке.
Олеся приглушённо вскрикнула – подбитая Стёпкой щека отозвалась болью на прикосновение.

-Прости-прости. Дай поцелую. – Пролепетала Поля и чмокнула Олесю в щёку и лоб.

-Всё хорошо. Уже не болит. – Соврала Олеся.

-Ага, как же. Меня бывший один раз так избил, что я полгода никого к себе не подпускала. Всё боялась, что больно мне сделают. Хочешь совет – не жди, что люди к тебе сами потянутся, сама иди на контакт. Меня из той дыры хорошая подруга вытащила, неплохой психолог, кстати… А, всё фигня, расскажи-ка мне лучше о захолустье, что тебя ждёт.
Они проговорили всю ночь и только под утро легли спать. Но и после завтрака Поля не покидала её постели, а всё тараторила и тараторила, изредка поднимая вверх пальчик – знак того, что пришло время для очередной суматошной мудрости, и Олеся должна внимательно слушать.

-В одежде ты реально шаришь – считай, полдела сделано. Но только полдела! Хочешь дизайном заниматься – занимайся, хочешь шить – шей на здоровье, но и о простых смертных не забывай. Без связей нужных или бабок так и останутся твои эскизы в столе, а вот с нужными людьми… Уммм.

-Будет тебе брехать, трындычиха. Всю голову девчонке забила. – Прервала её тётя Тома. 

-Ох, тётя Тома. Знали бы Вы мою подругу Надю. У-ух. На вид тихоня тихоней, в универе даже с мальчиками не обнималась, а только по паркам всё да скверам зависала – рисовать любила… страсть. ВДНХ, Сокольники, Битцевский, Пвтриаршие – всё нарисовала, четыре папки набралось. И вот ходила Надя с этими папками по галереям да выставкам, в интернете работы публиковала, через «инсту» там, и прочее – а всё никак. Никому её работы даром не сдались.

-Бедная девочка.

-Проза жизни. Психику Надюша совсем сорвала и уехала лечиться в Минводы. Не знаю уж, что с ней там произошло, но приехала совсем другим человеком.

-Энергетика на Кавказе благая. Наверное, место силы нашла.

-Может и так, баба Тома, может и так. Но как приехала Надя, так первым делом пошла к самому директору арт-пространства «Сигара» и, не поверите, через месяц уже картины её в главном павильоне выставили. Порадовались мы с ней, и за винишком она мне рассказала, как ей это удалось.

-Шаман кавказский обряд нашептал! – Ахнула баба Тома.

-Почти. Знаете, как джигиты на лошадях скачат – красиво так, эффектно. Вот так и Надюша старичка директора объездила, и, вишь как, довольно известная в узких кругах художница.

-Тьфу ты.

-Поля, ну ты просто невозможная! – Рассмеялась Олеся.

Она и не помнила, когда ей в последний раз было так весело.
Так, за беседами и смехом прошла неделя, а затем Полю выписали. Они обменялись на прощание контактами, и пообещали, что будут писать друг другу при первой возможности.

-Ну, не грусти подруга. И те туфли-лодочки мне скинь, как закончишь.

-Хорошо, Поль. Ты сама не скучай. – Олеся крепко, до боли в груди обняла подругу и зашептала на ухо то, что давно хотела сказать: За меня не волнуйся – уж за год вытянусь, а ты не копи в себе свой стресс. Знаю, ты привыкла сама всё решать, но если совсем худо будет, пиши мне обязательно. Или приезжай – старики у меня добрые, тебе будут рады.

-Вот ещё, школьница меня жизни учит будет. – Отстраняясь от Олеси, проворчала Поля и улыбнулась, только карие глаза заблестели от навернувшихся слёз. – Но я запомнила.

Прощание с первой за долгие годы подругой далось Олесе тяжело, но она не чувствовала столь знакомую пустоту внутри, напротив, ураган слов и шуток Поли заполнили её сонный мир. До самой выписки она обдумывала нехитрые мудрости подруги, и всё чаще Олеся ловила себя на мысли, что не только едким юмором сквозят слова Поли, но и сложной внутренней борьбой – словно лесной зверёк попал вдруг в пустыню и щетинится, рыча и фыркая на всех.

В день выписки за ней пришла женщина из службы опеки и принесла с собой маленькую сумку с её вещами. Проверив всё, Олеся с облегчением выдохнула – её одежда, за исключением спрятанных за комодом колготок, плюшевый медведь с зашитыми в нём тридцатью тысячами накопленных денег, и, главное, рабочие тетради и альбомы с наработками были на месте.

Скорый пассажирский тронулся, и Москва с её шумом, людьми, машинами и опостылевшей квартирой замелькала в окнах и… пропала.