Тени прошлого

Тишина в библиотеке Хогвартса была особенной — густой, пыльной, нарушаемой лишь шелестом пергамента и мерным тиканьем хронометра на каминной полке. Кассиопея пыталась сосредоточиться на эссе о свойствах корня мандрагоры, но буквы расплывались перед глазами. Вместо текста она видела другое: высокие, темные стены особняка Блэков на площади Гриммо и пронзительный, холодный взгляд своей бабушки.

Вальбурга Блэк не воспитывала внучку — она вытачивала её, как алмаз, грубыми и безжалостными руками. Цель была одна — вернуть «заблудшую овцу» в лоно семьи, стереть позорное клеймо Гриффиндора, вытравить любое влияние «предателя» Сириуса. Кассиопея была не внучкой, а проектом. Последним шансом на восстановление чести рода.

Помнились бесконечные часы за изучением генеалогического древа, где её пальчик водили по ветвям, повторяя имена «достойных» чистокровных семей и с омерзением отчёркивая «грязнокровок» и предателей. Помнился ледяной голос Вальбурги: «Ты — Блэк. Наша кровь — это твоё единственное достояние и твой единственный долг. Ты должна презирать тех, кто его запятнал».

Её детство было лишено игрушек. Вместо них — старые, пахнущие нафталином мантии, фамильные портреты, которые шипели ей вслед гадости, и ежедневные уроки этикета, истории магии и тёмных искусств — «на случай защиты чести семьи». Любое проявление слабости, любая улыбка, любое «неподобающее» слово каралось немедленно: лишением ужина, заточением в комнате без света или колким, унизительным презрением, которое ранило больнее любого заклятия.

— Чувства — удел слабых, Кассиопея, — говорила Вальбурга, вонзая в неё свой острый взгляд. — Любовь — это болезнь, делающая волшебника уязвимым. Твой отец стал тому доказательством. Возомнил, что дружба с полукровками важнее долга перед семьёй. И посмотри, к чему это привело. Вечный позор.

И Кассиопея старалась. Она училась ненавидеть. Училась скрывать все свои эмоции за маской высокомерного безразличия. Она стала идеальной Блэк — холодной, язвительной, невероятно одарённой. Но по ночам, забираясь под одеяло, она доставала спрятанную под матрасом единственную фотографию. Выцветший снимок, сделанный тайком. На нём молодой, беззаботно улыбающийся Сириус обнимал за плечи красивую женщину с тёмными волосами и добрыми глазами — её мать. Они выглядели такими… счастливыми.

Она ненавидела отца. Ненавидела его за то, что он бросил её. За то, что совершил ужасные преступления. За то, что обрёк её на жизнь в аду под присмотром Вальбурги. Но в самой глубине души, в той, куда не могла добраться даже бабушка, жила другая, запретная эмоция — тоска. Тоска по отцу, которого она никогда не знала. По тому, чью улыбку она видела на фото. Она ловила себя на том, что вглядывалась в лица незнакомых мужчин на улицах Косого переулка, втайне надеясь увидеть его черты в ком-то другом.

А потом он сбежал. И её аккуратно выстроенный мир рухнул. Страх смешался с странной, дикой надеждой. Он жив. Он где-то там.

И теперь, сидя в библиотеке, её терзали не столько воспоминания о тирании Вальбурги, сколько слова Люпина. «Не всё так однозначно». «Самый преданный друг». «Ненавидел Предателя».

Она отложила перо и уставилась на пламя в камине. Если он был таким преданным другом, почему он предал Поттеров? Зачем убил и Питер? История не сходилась. Она была полна дыр, как старый носок.

Её мысли прервал тихий голос. Гарри Поттер стоял рядом с её столом, с нерешительным видом переминаясь с ноги на ногу.

— Кассиопея? — тихо сказал он. — Можно тебя на минуту?

Она кивнула, удивлённая его обращением.

— Я… я слышал, как ты разговаривала с профессором Люпином об… о твоём отце, — запинаясь, начал Гарри. — Он… профессор Люпин… он, кажется, считает, что Сириус мог быть не виновен.

Кассиопея замерла. Она видела в его глазах не любопытство, а родственную боль. Он тоже был жертвой наследия, о котором ничего не знал.

— Он что-то намекнул, — осторожно подтвердила она. — Но не сказал ничего конкретного.

Гарри посмотрел на неё прямо, и в его взгляде была та же решимость, что и в день матча против Слизерина.

— Я не знаю, что правда, а что нет. Но я знаю, что люди часто лгут. И если есть шанс, что мы… что ты… не дочь того, кем его все считают… то, возможно, стоит это выяснить.

В его словах не было жалости. Было предложение союза. Два изгоя, два сироты, объединённые тайной одного и того же человека.

Кассиопея медленно кивнула. Подозрения, которые она боялась выпустить на волю, больше не были лишь её бременем. Теперь они стали общей тайной. И тайна эта пахла не прахом и нафталином из особняка Блэков, а горьковатым дымом камина и слабым, едва уловимым запахом надежды.