Глава 2. Мандарины и жвачки

Декабрьским субботним утром девушка сидела за письменным столом. Она даже толком не умылась: как проснулась, сразу вылезла из кровати и уселась делать уроки. Отец может и казался лояльным, за оценки не ругал, но в детстве Вике в прямом смысле вдалбливали в голову то, что нельзя расслабляться, пока не дойдешь до цели. Речь идет не только об уроках, но и в целом, о жизни.

Солнышко встало совсем недавно и сейчас мягко светило в окно, перед которым находился стол. Настенные часы показывали восемь часов. Фрейндлих имела одно очень хорошее качество — усидчивость. Девушка погружалась в то, что делает и не смела вставать с места, пока не закончит работу до конца. Вот и сейчас, окруженная воображаемыми политиками, она выписывала реформы и даты. Слух ее уловил, как открывается дверь и слышится громкое приветствие. Дядя Вова все-таки сдержал свое слово и навестил их. Виктория раздраженно поджала губы — не любит она, когда покой и тишину нарушают. Еще и стены в квартире тонкие, а мужчины уж слишком громко разговаривают. Она, конечно, тоже переняла эту привычку отца — вести себя громко, жестикулировать, невольно приковывая внимание.

К счастью, девушке все же удалось снова войти в своеобразный транс и продолжить грызть гранит науки. Историю она не очень любила, хоть и была гуманитарием. Родственники периодически трясли ее с расспросами, на кого она планирует пойти учиться. Немалочисленная родня отца яро выступала за любую профессию, связанную с военным делом. Виктория тоже была бы не против пойти в какое-нибудь Суворовское училище, но только девушек туда не берут. Да и в целом, если и идти куда-то, то либо в медсестры, либо в радистки. Сама Фрейндлих успокаивала себя одной мыслью — поступать будет в ЛГУ [Ленинградский государственный университет, ныне — СПбГУ] на любую гуманитарную профессию, хоть учителем литературы, неважно.

Наконец, закончив с параграфом по истории, девушка вновь придается размышлениям о военном деле. Видимо, не судьба ей поступить куда-то, если отец не подсобит. Она переводит мечтательный взгляд на фотографию Ночных ведьм [Ночные ведьмы (официальное название:46-й гвардейский ночной бомбардировочный авиационный Таманский Краснознамённый и ордена Суворова полк) — женский авиационный полк]. Страшное время было, много убитых, много в плен взятых, но не становилось военное дело от этого ужаснее и отвратительнее. Мечта есть мечта.

Из тягостных мыслей ее вырывает обрывок диалога на кухне.

— Говорит, больно бойкая и борзая, — хохочет Адидас.

— А как понял, что она, мало ли таких на районе, — отвечает отец.

— Поделился, мол, рыжая, в камуфляжной куртке и с ножом в кармане, не думаю, Юр, что тут много таких, — отвечает Володя.

Виктория хмуриться. Чего это они там обсуждают. Выйти ли или остаться сидеть? Вроде нехорошо так, с гостями здороваться надо. На смелое решение появиться на кухне ее подтолкнул урчащий от голода желудок. Фрейндлих медленно открывает дверь, та предательски скрипит.

— Сука, — тихо выругивается девушка.

— Вика! С добрым утром, чего ты так рано? — приветствует ее отец с улыбкой.

— Guten Morgen...[(с нем.) Доброе утро] — с рассеянной улыбкой отвечает Фрейндлих.

— Блинчики будешь? С отцом твоим химичили, чуть кухню не сожгли к чертовой

матери! — улыбается Володя, указывая на тарелку.

— Химичили, интересно, — засмеялась девушка, беря блинчик, сворачивая его в конвертик и макая в сметану. — М... Вкусно!

Действительно было вкусно. Ее даже тронуло то, что отец решился приготовить завтрак сам, хотя в доме есть женщина девушка.

— Вам чай, наверное, сделать надо, сейчас, — она только повернулась в сторону чайника, отец оборвал ее.

— Садись и поешь нормально, сам сделаю, — Юрий поднимается с места, потирая руки.

Девушка довольно улыбается, присаживаясь за стол и тянется к еще одному блинчику.

— Вик, а чего мои пацаны говорят, что хамишь? — с многозначительной улыбкой, стирая с усов сметану, интересуется Володя.

Виктория невозмутимо выгнула брови, даже не удосужившись оторвать взгляд от еды.

— Хамлю? — тянет она, пережевывая еду.

— Хамишь, — грозит пальцем отец, впрочем, через секунду тихо смеется.

— Вы про этого что ли... как его там...

— Валеру.

— А?

— Турбо.

— М-м-м...

Вика усмехается, вспоминания вечер позапрошлого дня.

— Че сразу хамлю? Мы сидим, никому не мешаем, а он как пристал. «Че вы здесь делаете?» — передразнивает довольная Фрейндлих под хохот мужчин.

— Ты смотри тут, старшим не хами, — перед уходом шуточно грозит Володя.

— Вик, на секунду, — зовет ее отец, как только девушка подходит к вешалке. — Тут, конечно, шутки шутками, но ты за языком следи. Постарайся. Ты, как говориться, das Mädchen ist klug, stark und kämpferisch [(с нем.) Девочка умная, сильная и боевая], но против толпы не сможешь, не вывезешь — это раз.

— А два? — Фрейндлих опирается на дверной проем, опустив взгляд в пол.

— А два, люди есть, к Вове близкие. Отношения, сама понимаешь, — дело хрупкое, а мужик он хороший, — чуть тише говорит Юрий.

— Поняла тебя, — Виктория наконец поднимает голову, смело смотря отцу в глаза.

— На сдачу шоколадку купи. Себе, брату и сестре, — уже за порогом слышит девушка.

Погода хоть и была морозная, но приятная. Любила Виктория такое утро, прям как в Пушкинском:

«Мороз и солнце; день чудесный!»

На улице уже начинает собираться народ. Слышны машины, автобусы. Старые бабушки традиционно плетутся на рынок с утра пораньше. Виктория даже улыбается, наслаждается. Искренне наслаждается. Свобода, спокойствие.

Жаль конечно, что не все вечно. В арке, соединяющей два дома, она натыкается на подозрительного человека.

— Девушка! — окликает тот.

— Мать твою дивизию... das Arschloch[(с нем.) Ублюдок], — шипит тихо Фрейндлих.

— Девушка! Куда это вы такая красивая и симпатичная идете? — с мерзкой

улыбкой мурлычет ублюдок.
— Че те надо? — огрызается Виктория. — Ты с какого района?

— А че это ты грубо так заголосила? Вступиться что ли есть кому? — ублюдок моментально меняется в лице. — Карманы выворачивая, шалава.

— Я у тебя спрашивая: ты с этого района или нет? — рычит Вика, прожигая в ублюдке дыру взглядом. Где-то внутри уже разгорался страх, перемешанный с гневом — поистине пугающее месиво.

— Не, — он даже не успевает договорить.

Девушка со всей силы бьет в мерзкое лицо нарушителя спокойствия и умиротворения. Секундное удовольствие от высокого качества удара. Следующий — прямо между ног. Ублюдок взвывает от боли и кое-как ударяет Вику по носу. Так себе он попал конечно, но парочка капель крови все равно падают на снег.

— Ах ты скотина, — не теряя ни секунды, с огромным удовлетворением, она цепляется за короткие волосы и со всей силы вбивает ублюдка в стену.

Раз удар, два удар, три. Вика почти забывается в ритмичных движениях, перед глазами пляшут огоньки. Была ли она больна? Вряд ли. Это больше походило на гнусное самоутверждение. Виктория никогда не забудет те унижения и избиения, что случались в родном Ленинграде. Никогда не забудет, никогда не простит и никогда больше не даст себя в обиду таким сволочам.

— Э! Что здесь происходит! Тихо ты, тихо, — сквозь белый шум в ушах слышится какой-то подозрительно знакомый голос.

Чьи-то руки вырывают ублюдка и тот без сознания плюхается на снег. — О! Опять ты! — удивленно восклицает Фрейндлих, утирая кровь.

В свете дня, так называемый Турбо, казался еще более грозным и злым, чем в ночных сумерках.

— Ты ебанутая? — он рассматривает избитое в кровь лицо. — Не наш.

— А че он, — девушка резко разводит руками. — Доебался со своим «девушка», «девушка». Шалавой еще назвал. Деньги забрать хотел, может еще и изнасиловать. Знаем таких пидоров.

Валера переводит удивленный взгляд на Викторию. — Ты где драться научилась? — усмехается парень.

— Где-где, — бурчит девчонка. — Когда в Ленинграде за фамилию и лишние гроши пиздили, там и научилась.

Турбо сначала хмуриться, а потом понимающе кивает. Немка есть немка. Немцев не любят до сих пор, особенно в Ленинграде, пережившим блокаду.

— Ты куда в такую рань выперлась? — интересуется парень, поднимаясь с корточек.

Виктория отметила, что молодой человек был выше ее, не на много, сантиметров на пять-шесть, но все равно. Костяшки его были покрыты кровавыми корочками и как она не заметила этого в их первую встречу?

— На рынок за мандаринами, — до ужаса тривиальный ответ, от которого ей почему-то стало смешно.

Валера оглядывается по сторонам.
— Вместе пойдем, вдруг еще кто-нибудь пристанет.

Фрейндлих аж опешила от такого спонтанного приказа. Вздернув одну бровь в верх, она наконец-то со всем интересом прошлась изучающим взглядом по парню. Сильные руки, подбитая губа, какая-то старая куртка (явно не купленная им самим), ботинки, штаны. Ничего особенного, но где гарантия, что он не воткнет ей нож под ребра в каком-нибудь темном переулке.

— Пойдем, чего встала то, — а еще он чересчур грубый.

Они вышагивали бок о бок в тишине. Девушка периодически чувствовала на себе его взгляд. Удивительно, но это было даже приятно. Совсем чуть-чуть, но приятно. Вика даже улыбнулась пару раз, но ни в коем случае не из-за этой мимолетной заинтересованности. Просто в голове крутились слова отца, а язык то и дело норовил выдать какую-нибудь колкость.

— Валер, а че ты Вове сказал, что я тебе нахамила? — ехидной улыбаясь, ни с того ни с сего бросила девушка, пристально смотря на юношу, что шел чуть впереди.

— Валер? — Турбо резко останавливается и разворачивается, да так, что Фрейндлих почти врезается в его грудь, но вовремя успевает отскочить, при этом слегка поскальзываясь на льду.

— Епт твою дивизию, ты че так тормозишь то? — хмуриться девушка, хватаясь за сердце. — Отец мой с вашим Вовой, который Адидас, общается хорошо. Служили вместе.

Парень смерил ее каким-то забавляющимся, но при этом до ужаса гневным взглядом. От этого почему-то стало не по себе.

— Чтобы старшим не хамила, — усмехается Валера, вновь оглядывается и продолжает идти дальше. — Под ноги смотри, а то наебнешься.

— Старшим? — усмехнулась Виктория. — Дядь, тебе лет-то сколько?
— Двадцать три, а тебе? — чуть помолчав, вспоминая имя девушки, неуверенно уточнил. — Вика?

— Ага. Семнадцать мне, — девчонка резво обогнула несущегося прохожего, недобро крикнув что-то в след.

— Семнадцать? — смеясь, спросил Турбо, наклоняясь к спутнице. — Ну тогда точно. Старшим.

Фрейндлих закатила глаза. Ей не нравилось, когда делали комментарии насчет ее возраста. Сама себя она считала намного старше. Видела много. Знает много.

Тем временем они уже подошли к большому зданию, внутри которого был рынок. Виктория тянет на себя дверь, заходит внутрь, оглядывается.

— Я тебя прошу, — обратилась она к Турбо, когда они прохаживались мимо прилавков. — Держи себя в руках и не спизди ничего. Не хочу потом позориться.

Валера коротко хохотнул в кулак. В его кармане уже лежала горсть семечек. Воровато озираясь по сторонам, он, к своему удивлению, заприметил рыжую макушку, протискивающуюся сквозь очередь. Недолго думая, он подошел к ней:

— Тете совсем плохо, где тебя носит? Люди добрые, пропустите пожалуйста, домой срочно вернуться нужно! Тетя, понимаете, тетя родная при смерти, а она — единственный опекун моей несовершеннолетней сестры!

Турбо состроил опечаленное лицо, в поддерживающем жесте взяв девушку под руку. В другой ситуации, Фрейндлих наверняка вздрогнула от такой неожиданной близости и тепла другого тела, но тогда она чувствовала лишь как ее бедро сводит от сдерживаемого смеха. Однако, по всей видимости, лицо ее выглядело так, будто она вот-вот заплачет. К слову, — сработало. Люди постепенно расходились, пропуская вперед молодых людей.

— Сколько вам, девушка? — спрашивает до ужаса неприятная женщина за прилавком.

— Полкило, ни больше, ни меньше. Сколько по стоимости? — Виктория запускает руку в карман. Мандарины, сволочи эдакие, больно подорожали, а она еще планировала заскочить к азербайджанцу и выпросить три сигареты поштучно. Всхлипывая почти по-настоящему, она пересчитывала одну третью суммы, которую получила от отца.

— Ну сколько у вас там? Тридцать копеек?... — женщина за прилавком поджала губы, сомневаясь, отдавать ли товар.

— Пожалуйста, тетя так новый год любит, — Фрейндлих подняла красные от наступающих слез глаза.

— Ладно, забирайте за тридцать копеек, — сдалась продавщица.

— Спасибо, спасибо вам огромное, — благодарили молодые люди толпу, удаляясь прочь в другую сторону рынка.

Когда они наконец-то скрылись от толпы, Валера отстранился от девушки.

— Актриса что ли? — хохотнул парень. — А говорила, что красть не будешь. Обман тоже воровство.

— Раз обман тоже воровство, тогда по-братски, подойди вон к тому азербайджанцу и купи пачку «Север», а лучше две. Как добропорядочный гражданин, покажи пример, — она потянулась в карман, отсчитала нужное количество мелочи, сама же смело вытащила руку Турбо из кармана и вложила в открытую ладонь монетки. — Обманешь или не отдашь — насмерть забью вот этим. — вслед проговорила она, тряся пакет с фруктами.

И ведь не обманул, она внимательно следила за его силуэтом вдалеке. Вскоре он вернулся, вручил девчонке сигареты и повторил те же движения, но на этот раз с ее рукой.

— Это че? — она, хмурясь, глядела на «сдачу». — Я одну спиздил, а теперь пойдем.

Виктория хохотнула и поспешила спрятать «награбленное». При входе стоял киоск, там были куплены шоколадки.

— А можно еще две жвачки? — оборачиваясь на Валеру, что курил чуть поодаль, с улыбкой спрашивает девочка. — Турбо.

Ей почему-то вдруг стало до ужаса смешно от всего того, что произошло этим утром. Какая-то непонятная драка, это вот его удивленное и почти возмущенное «Валер?», покупка мандаринов, больше похожая на цирковое представление, а в добавок еще и две жвачки с персиком. Если б она была на его месте — прибила бы за подобные шутки.

— Куда дальше? Домой меня проведешь? — язвительно спросила девочка, запихивая в рот кусок шоколадки.

— А хочешь? – он тушит сигарету подошвой ботинок.
— Хочу, — отвечает Виктория, вглядываясь в его серо-голубые глаза. Пошли обратно. На этот раз, к счастью, не в тишине.
— А ты в институт поступать будешь? — интересуется Валера.

— Буду, в ЛГУ, это в Ленинграде, — девочка достает один мандарин, снимает кожуру и тянет дольку в рот. — Вообще изначально хотела на какую-то военную специальность, но девушек вроде как почти не берут.

— Военную? — удивился Турбо.

Девочка кивает, наслаждаясь сладким фруктом.

— Отец служил же, теперь все его родственники говорят, чтоб я по его стопам шла. Им то легко рассуждать, половина в ГДР [Германская демократическая республика] живут, — Виктория мечтательно вздыхает. — Тоже туда хочу.

— А ты немецкий знаешь? — вдруг спрашивает Валера. — Скажи что-нибудь.

Фрейндлих раздраженно закатывает глаза. Она ненавидит этот вопрос, просто потому что слышит его от каждого второго встречного. Еще есть индивидуумы, которые просят научить парочке словечек. Виктория бы с удовольствием дала в рожу, но все-таки берет себя в руки.

— Halt die Fotze, — ехидно улыбаясь, говорит она.
— Че это значит? — парень выплевывает шелуху от семечек.

— Заткни ебальник, — серьезно говорит Виктория, но не может сдержать смех, видя меняющееся лицо собеседника.

—Чего ты ржешь? — хмуриться Турбо, пока девушка заливается низким, раскатистым хохотом.

— Ты бы видел лицо свое в этот момент, — сквозь смех и слезы говорит Фрейндлих.

— Ах ты, — он бросается к ней, пытаясь сгрести в охапку.

Девушка уворачивается, все еще хохоча, и бежит прочь от него. Под ногами скользит лед, смех рвет живот, а улыбка — потрескавшиеся губы. Она изредка оборачивается. Бежит. За ней. Вику подводит резкий поворот во дворы. Поскользнувшись, она хватается за трубу, тут то ее и хватают. Хватают и бросают в сугроб.

— Сука! — вопит она, чувствуя холод за шиворотом. — За что?!

— За все хорошее, — стоит и лыбиться, ну что за наглость? — Дурная ты, Виктория.

— Не уродилась, — кряхтя и сопя она встает из сугроба, отряхивая снег. — Скажи спасибо, что пакет не уронила, — убила бы.

Парень, нагло улыбаясь, бурчит что-то на подобии:

«Ну-ну»

И они дальше, как ни в чем не бывало, идут до подъезда.
— Слушай, жвачку будешь? — напоследок интересуется Фрейндлих. — Буду.

— Ну держи, — она протягивает ему ту самую, купленную в киоске и опять хохочет, глядя на лицо спутника, выражающее только одну фразу: «Серьезно? Иди нахуй».