4

Юнги не спал уже вторую ночь.
Он лежал на старом диване в своей комнате на втором этаже борделя, слушая, как пол над головой скрипит - там, на чердаке, в своей маленькой комнатушке, жила она.
Т.И.
Его слабость. Его ненависть.
Его проклятый соблазн.
Он видел, как она смеялась, когда кухарка рассказывала глупые истории за завтраком. Как оставляла яблоки у его двери – молчаливый жест, о котором она никогда ничего не говорила. Юнги все замечал. Его раздражало, насколько она была... настоящей. Беззащитной. Живой.
Но еще больше его раздражало то, что она была одной из них.
Ее татуировка. Он увидел его случайно, когда она не захлопнула дверь в комнату, переодеваясь. Тонкая, почти мерцающая линия на коже, символ рода, из которого происходили те, кто когда-то считался святым, но предал своих.
Верхние Белоснежки.
Юнги сжал кулаки.
Этот знак... он видел его раньше - в детстве, когда его сестру тащили в тюрьму, а мать кричала, прикрывая его телом.
Альфы тогда кричали: «Очищаем мир от мусора!»
А верховные молчали.
Он выжил. В отличие от большинства таких, как он.
А теперь – она. С такими же белыми волосами. С таким же взором.
И с тем же знаком, от которого ему хотелось вырвать собственное сердце.
«Ты не должна была родиться, — шептал он сам себе, сидя на полу и обнимая колени. — А раз уж родилась, то почему именно здесь? Почему рядом со мной?..»
Юнги злился на нее.
Злился на себя.
На свет.
Но больше всего – на свою слабость.
Ему хотелось схватить ее, сжать, поцеловать, разорвать – и одновременно никогда больше не видеть.
Это была борьба, которую он проигрывал поминутно.
Она не виновата, - иногда шептал внутренний голос.
Она – часть того, что тебя уничтожило, – отвечал другой.
И в этой тишине, на фоне ночных шепотов борделя, Юнги понял:
его боль не просто вернулась.
Он разрывает его изнутри.

Ночь была тяжелой. Воздух в борделе стоял густой, словно пропитанный запахом пота и вина. На первом этаже музыка давно стихла, последние клиенты спали, а только на втором ещё слышались тихие шаги омег, возвращавшихся в свои комнаты.
Т.И сидела у маленького окна на чердаке, обхватив колени. Её кожа светилась в темноте, будто сама луна коснулась её плеча. В груди горело — не просто обида на Юнги, а чувство, которое она не могла назвать. Ей хотелось ненавидеть его за жестокие слова, но сердце всё равно тянулось.
Она тихо спустилась вниз.
На кухне было темно. Только огоньки в печи еще догорали. И там — он. Юнги. Сидел в тени, без рубашки, с сигаретой, глядя в пустоту. Его плечи блестели от пота, волосы падали на глаза.
Он не поднял взгляда, но знал, что она здесь. Почувствовал её запах.
Тот самый.
Сладкий.
Губительный.
Юн:Ты снова пришла.
Сказал он глухо.
Т.И:Я не могу иначе.
Ее голос дрогнул, но был честным.
Юн:Ошибаешься.
Он усмехнулся, затягиваясь.
Юн:Ты всегда можешь уйти.
Т.И подошла ближе. Она боялась — но сильнее боялась потерять его окончательно.
Т.И:Почему ты ненавидишь меня за то, что я не выбирала?
Спросила она, едва слышно.
Т.И:Я не просила этого знака. Я не знала, кто я.
Его взгляд резко метнулся к ней.
Глаза тёмные, как ночь перед бурей.
Юн:Не знала?
Он встал. Медленно, шаг за шагом, приближался.
Юн: А твоя кровь знала. Твоя кожа знала. Твой запах говорит громче любых слов.
Она отступала, пока не уперлась спиной в стену. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит его.
Т.И:Ты не понимаешь...
Прошептала она.
Юн:Я понимаю слишком хорошо.
Перебил он, нависая.
Юн:Такие, как ты, ломали судьбы. Таких, как ты, я видел на троне, когда мои сестры умирали.
Т.И:Но я не они!
В её голосе был крик, боль и отчаяние.
Т.И:Я — я просто я!
Тишина.
Юнги остановился. Его дыхание тяжёлое, как после боя.
Его пальцы вдруг коснулись её лица. Осторожно, будто он ненавидел себя за это.
Юн:Вот в этом и беда...
Прошептал он.
Юн:Что я начинаю верить.
Его губы почти коснулись её. Почти.
Но в этот миг дверь кухни с грохотом распахнулась.
СЧ:Что тут происходит?
Раздался грубый голос.