Глава 6. Серебро луны в чаше сомнений

«Луна словам не верит льстивым,

Лишь пыль на раме серебрит.

Над пропастью она — как страж,

Что шепчет тихо: "Ты не один".»

***

Повозка остановилась.

Мехтаб не сразу продрал глаза. Несмотря на то, что он лежал на мягких подушках арабы, тело казалось ватным, почти чужим. Сознание путалось между воспоминанием о стамбульских арках дворца, напоминанием о недавнем нападении и разговором с Бали-беем. Будто даже дорога, вымощенная тенями, пыталась стереть из него уверенность в том, что он шехзаде, сын величайшего падишаха османской державы. Словно кровь на мече Бали-бея, горячая и столь настоящая, источающая претящий железный смрад, забрала с собой частицу юности, которую уж точно Мехтаб уже не смог бы вернуть.

Он не сразу осознал, что они въехали в Манису. Впрочем, шехзаде даже не мог вспомнить, когда успел сесть в повозку и отправиться в путь дальше.

Маниса... Это была не столица, не дом. Это оказалось место, причем чужое. Провинция.

Воздух казался здесь тяжелее, чем в Стамбуле: в нем было меньше веселья и радости, счастливых возгласов и пиров, но больше интриг, злорадных замыслов и боли. Один из самых насыщенных запахов, который сразу уловил шехзаде, — пыль. И от нее хотелось побыстрее избавиться, отмыть от ткани кафтана, снова услышать аромат сандала и амбры, которые из раза в раз его встречали по утрам в родных покоях.

Камни под копытами запряженных в повозке лошадей отдавали глухим стуком, тем самым прогоняя ненавистную, но столь хрупкую тишину. Где-то вдалеке лаяли собаки, вблизи — молчали мужчины в кафтанах и женщины, прикрывавшие свои лица при виде кортежа.

Мехтаб отодвинул штору. С высоты дорожной повозки он видел невысокие дома из светлого камня, плоские крыши, кипарисы, вытянутые подобно копьям, и вездесущие кувшины с водой у порогов домов. Маниса отличалась от Стамбула — шехзаде не понимал, она отторгала или притягивала. Сердце заколотилось чуть чаще, чем стоило. Он постарался не показать этого — даже себе, — выходя из повозки.

Плащ лег тяжело, шелк кафтанов немного помялся, но в этом было даже что-то хорошее — несовершенство придавало ему не мнимость, а живость. Он был настоящим. Уставшим, вымотанным, но настоящим. И это, возможно, могло сыграть ему на руку в санджаке Мехмеда.

— Шехзаде, — раздался голос слуги по правую руку Мехтаба. — Добро пожаловать в Манису.

Юноша повернул голову влево и тут же подскочил, но постарался принять спокойный вид: по левую руку от него стоял Бали-бей — сдержанный, впрочем, как и всегда. Шехзаде невольно загляделся на его лицо, а точнее — на взгляд: тот источал задумчивость наряду с наблюдательностью. Его глаза исследовали улицы, кроны деревьев, своды крыш, движения каждого из людей, кто встретил их у санджака. Малкочоглу казался самой неподвижной точкой в этом пыльном водовороте провинции.

Юноша одернул себя только тогда, когда слуга отошел на пару аршинов от них, и лишь после этого снова устремил свой взор на маленький манисский дворец, в котором, как думалось Мехтабу, должен был сейчас находиться Мехмед.

— Нас встречает казначей, — тихо констатировал Бали-бей Мехтабу, так, чтобы никто из слуг этого не услышал. — Ваш брат пока отсутствует.

Мехтаб кивнул. Но внутри дрогнул всем нутром.

Мехмеда нет? Но почему? Разве он не должен был их встретить первым? Или... его просто не предупредили?

Судорожно вздохнув, Мехтаб, пытаясь отвлечься, поправил ворот кафтана. Почти сразу к ним подошел высокий мужчина.

— Шехзаде, — тот поклонился, лукаво протянув слово на последнем слоге. Подняв голову, он погладил темную бороду своими тонкими руками. — Ваш брат был вынужден срочно покинуть город утром — проверка одного из фортов. Он вернется совсем скоро, не волнуйтесь. А пока, прошу вас — дворец готов к вашему визиту. Ваши покои ждут.

Голос был мягким, учтивым, почти доброжелательным. Но в этой мягкости была лукавость.

Мехтаб еще раз оглянулся, уже в сторону повозки: слуги сгружали багаж. Они стояли смирно, почти что идеально, будто их выдрессировали перед их приездом. Это одновременно насторожило и порадовало... Но они просто стояли, не шевелясь подобно мраморным статуям. По спине пробежал холод, а вслед за ним и мурашки, из-за которых шехзаде невольно передернул плечами. Поскорее хотелось удалиться от этой идеальной картины.

Все слишком безупречно. Но может ли так быть? Ведь даже картины величайших художников были не без изъяна.

Бали-бей повернулся к нему.

— Прикажете войти, шехзаде?

Мехтаб сжал пальцы на рукояти поясного ремня. Не глубоко вдохнул. Он уже и успел забыть за весь путь, насколько его слово важно и имеет силу.

«Но будет ли так всегда?..»

— Вперед, Малкочоглу.

Бали-бей кивнул коротко, почти незаметно, но для Мехтаба, вопреки всему, этот скупой жест казался нарочито сдержанным, а потому — многозначительным. Он первым отправился ко входу во дворец вслед за прислугой и казначеем. Его шаг был ровным, уверенным, как подобает военачальнику Османской империи. Пока шехзаде волочился позади него, его взгляд задерживался лишь на широкой спине Малкочоглу и на спрятанных за ней руках, а слух ловил звонкую поступь, отдающуюся зычным эхом в стенах коридора. Мехтаб следовал за ним, невольно воспринимая мужчину как маяк. Он старался держать плечи расправленными, а подбородок — чуть приподнятым, как учили его с детства.

Манисский дворец встретил их прохладой камня и тенью арок. В отличие от Топкапы, здесь не чувствовалось ни столичного величия, ни ослепительного блеска — ни резных дверей, ни бесконечных анфилад. Все казалось куда строже, функциональнее; казалось, дворец возводили не для жизни, а лишь для службы. Что, впрочем, сейчас так и было, но... если бы Мехтаб был санджак-беем Манисы, если бы он жил здесь — он непременно изменил бы и уклад, и всё убранство этих стен.

Юноша ловил на себе взгляды — быстрые, скользящие, будто случайные. Кто-то кланялся чуть ниже, чем требовал этикет, кто-то, напротив, задерживал взгляд на лице шехзаде дольше дозволенного. И от этой игры полутонов и намеков паутина его собственных сомнений и страхов затягивалась туже, укутывая плотнее. Движения Мехтаба стали скованнее, чем прежде.

«Что именно они видят? — сверлила его мысль. — Меня самого... или лишь титул, имя, тень отца за спиной?»

Дойдя до другого крыла дворца, он заметил, что убранство разительно отличалось от центрального. Полы были устланы расшитыми анатолийскими коврами, на стенах чаще встречались еще не зажженные факелы, а двери казались куда роскошнее и приятнее глазу. Казалось, эту часть дворца нарочно принарядили, подражая столичному блеску, чтобы угодить прибывшему шехзаде.

— Осторожнее, — негромко произнес Бали-бей, когда Мехтаб едва не зацепил край ковра.

Юноша вздрогнул от неожиданности и мгновенно выпрямился.

— Я... да, — отозвался он так же тихо.

Ему вдруг стало нестерпимо неловко от собственной неуклюжести, словно он обнажил свою слабость там, где не имел на это права. Словно его слабость была тем клинком, который не выхватывают в присутствии падишаха. Пока Мехтаб волочил ноги, пребывая в мираже своих волнений, Бали-бей уже шел дальше, не заострив на этом внимания. Или, по крайней мере, так показалось Мехтабу.

Неожиданно казначей впереди остановился, за ним — Бали-бей, а затем и Мехтаб. Он едва успел задержаться, чтобы не налететь на спину Малкочоглу или не споткнуться о ковер. Выйдя вперед и встав рядом с военачальником, шехзаде вновь приподнял подбородок и устремил на казначея — он надеялся, что взор его был совершенно беспристрастным — холодный, оценивающий взгляд. Хранитель казны стоял у резных дверей. Они всё ещё были в том же «нарядном» крыле.

— Шехзаде, — обратился к нему хазинедар, — прошу вас. Нас уведомили, что вы пробудете у нас не день и не два, а потому для вас выделены одни из лучших покоев во дворце.

Двери распахнулись бесшумно, и это показалось Мехтабу несколько странным: пока они шли коридорами, он не раз четко из глубины дворцового лабиринта протяжный скрип ставней, будто их не смазывали не один десяток лет. Значит, двери его покоев открывали часто. Слишком часто. Шехзаде шагнул внутрь и на мгновение замер, давая глазам привыкнуть к свету.

Покои оказались просторными. Светлыми. Но отдающими неким холодом, отчего Мехтаб невольно поежился и нахмурил брови. Высокие окна выходили во внутренний сад, и из одной открытой створки которых тянуло свежестью и запахом цветов. Ковры лежали идеально ровно, без единой складки; подушки на софе были уложены столь аккуратно, словно их будто дюжину раз переставляли, добиваясь безупречной симметрии. Педантичный ум шехзаде сразу подметил эту... искусственность. Он будто очутился внутри натюрморта, созданного рукой искусного художника, а не в реальных покоях, предназначенных для жизни. На столе у софы уже стоял поднос с кувшином воды и чашей с фруктами.

«Готовили заранее», — признал он очевидное и тут же поймал себя на том, что эта мысль должна его радовать. Его ждали. К его приезду готовились. О нем, в конце концов, позаботились.

И все же в груди кольнуло странное беспокойство, и снова невидимые, но осязаемые нити сомнений стали оплетать нутро Мехтаба.

Слуги расставляли сундуки молча и быстро, их действия были отточены и почти механически точны. Один мимоходом успел поправить край ковра, другой сдвинул канделябр в сторону ровно на палец. Все это выглядело слишком выверенным, будто эти покои уже не раз принимали гостей... или их тщательно проверяли перед самым приездом.

Мехтаб прошел вглубь комнаты и дотронулся ладонью к спинке кресла. Дерево одарило приятной прохладой. Он попытался выдохнуть, сбросить с плеч груз обязательств и тягот хотя бы на несколько минут. Но в самом воздухе витала та самая тревога, которая не давала покоя.

— Если потребуется что-то еще, — подал голос один из слуг, — прикажите.

— Да... — протянул шехзаде. — Потребуется. Принесите сандаловое масло и розовую воду. Мне нужно освежиться после долгой дороги.

Он старался звучать твердо и собранно, не обнажая ни уязвимости, ни волнения. И именно сандал и прохлада розовой воды могли воротить его — хоть на миг — домой, в родные покои. Позволить разуму отдохнуть и почувствовать себя в безопасности.

— Как вам будет угодно, шехзаде, — слуга поклонился. — Сию же минуту.

И скрылся за дверной аркой, а вслед за ним — и остальные. Двери закрылись так же тихо, как и отворились.

Мехтаб остался... все равно не один.

Он чувствовал за спиной того, кто поклялся быть рядом несмотря ни на что. Оберегать, наставлять и направлять.

И все же, юноша сделал несколько шагов вперед, пристально изучая каждую деталь. Все стояло на своих местах, отмеренных с бездушной точностью. И почему-то его присутствие здесь казалось чем-то временным, почти условным.

Он позволил себе тяжело выдохнуть. И следом решил проверить догадку.

— Малкочоглу, — мягко позвал Мехтаб. Слишком мягко. — Здесь безопасно?

— Настолько, насколько это возможно, — отозвался знакомый голос, подтверждая чутье юноши. Мехтаб невольно вздрогнул, но тут же губы его тронула улыбка.

Отчего-то в груди разлилось забытое тепло. Он остался. Наверняка заметил, что шехзаде измотан дорогой. Захотел быть рядом. Или... просто выполнял свой долг? Мехтаб покачал головой: нет, Малкочоглу не был бы так внимателен, будь это лишь служба. Однако вопреки этому теплому чувству, юноша проговорил:

— Ступайте, Малкочоглу. Вы и сами устали с дороги. Отдохните, пока есть возможность, — и выдохнул, оборачиваясь к двери, где, как он и предполагал, стоял Бали-бей.

Тот держал руку на поясе, едва касаясь пальцами эфеса сабли, словно в любой миг был готов защитить шехзаде от опасности.

— Благодарю, шехзаде. Я буду рядом, — отчеканил он и склонил голову.

Когда Бали-бей вышел, в покоях воцарилась мертвая тишина. Мехтаб подошел к столу, рассеянно перебирая оставленные для него бумаги. Но в голове все еще крутились слова Малкочоглу: «Я буду рядом». И они продолжали согревать его изнутри. На этот раз они прозвучали иначе — не как предупреждение, а как обещание. Как знак молчаливой заботы. Пальцы, скользившие по бесконечным свиткам и пергаментам, зацепились за что-то другое.

Тонкий сложенный листок, затерявшийся среди официальных бумаг. Не примечательный, но отчего-то привлекший внимание Мехтаба. Юноша нахмурился. Ему показалось, или раньше его здесь не было?

Юноша раскрыл листок. На нем оказалась короткая записка. Без печати. Без подписи. Всего несколько слов, выведенных аккуратным, спокойным почерком:

«Ты не один, шехзаде.»

Мехтаб перечитал ее, затем еще раз, медленно, словно пытаясь уловить скрытый смысл между строк. Сердце дрогнуло от странного, почти предательского облегчения.

Он не один.

Но... тогда кто с ним?

Он быстро оглянулся по сторонам, будто ожидая увидеть кого-то у дверей или за покровом занавесей. Но покои оставались пустыми.

Мехтаб решил оставить записку. Сложив записку, он на мгновение зажал ее в пальцах. Спрятать? Сжечь? Оставить? В конце концов он убрал лист между страниц одной из книг. Пусть лежит там — он будет знать, где она, но не придётся видеть её каждый день.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

— Шехзаде, — донёсся из-за дверей голос слуги. — Шехзаде воротился во дворец. Он ждет вас.

Мехтаб мгновенно выпрямился. Мехмед вернулся.

Улыбка радости и тоски по родному брату засияла на лице Мехтаба. Он поспешил к выходу, чтобы наконец увидеть того, с кем не виделся несколько долгих месяцев. Записка осталась лежать в тайнике между страниц, но её слова продолжали настойчиво звучать у него в голове, и Мехтаб с усилием сдерживался, чтобы не прошептать их вслух.

Ты не один.

И, уже выходя в коридор, он вдруг поймал себя на том, что бегло оглядывается по сторонам, ища взглядом Бали-бея. Словно именно его молчаливая фигура могла подтвердить правдивость этих таинственных слов.

***

Мехмед ждал его в одном из внутренних залов дворца. Тот не блистал роскошью, скорее, оставался тем самым укромным и уютным уголком среди прочего убранства резиденции. Его освещали лучи солнца, проникающие сквозь резные окна и ложившиеся прямиком на пол причудливыми узорами. За стеклом дивным пейзажем расстилался сад, цветущий и доносящий то пряный, то приторный, то нежный аромат. Как только Мехтаб переступил порог, санджак-бей, созерцающий сад, обернулся.

— Брат, — на выдохе произнес он и расплылся в мягкой улыбке.

Улыбка была искренней — Мехтаб это понял сразу же. Он знал, когда Мехмед скрывался за маской приветливости, и потому не сомневался в подлинности его чувств. И все же в ней было нечто новое, незнакомое: уверенность человека, который давно нашел свое место и больше в нем не сомневается.

Они обнялись, и объятие длилось дольше простой формальности. Братская любовь внутри Мехтаба больше не могла скрываться за толщей правил — она вырвалась наружу волной, заставив шехзаде повиноваться ее порыву. Мехмед не противился напору младшего брата, и юноша надеялся, что этот жест так же искренен, как и улыбка.

— Ты вырос, — заметил Мехмед, наконец отстранившись. — Дорога, должно быть, выдалась тяжелой.

— Достаточно, — ответил Мехтаб и сам удивился, насколько сухо прозвучал его голос. — Но... я очень рад тебя видеть.

Его слова были правдой, даже больше — ее воплощением. Но в сердце юноши сквозило нечто помимо радости и тоски. Чувство собственной неуместности, как если бы он вошел в чужой дом со своим укладом и традициями, где все уже расставлено без его участия.

Вскоре от счастья не осталось и следа: долгожданная встреча обратилась серьезным разговором о бремени санджак-бея главной провинции. Мехмед говорил о делах санджака, о форте, который пришлось проверять лично, о незыблемом порядке и дисциплине. Голос его оставался спокойным, уверенным, и Мехтаб все яснее видел: и без того мудрый старший брат стал еще строже и сосредоточеннее. Он слушал и кивал, но внутри чувствовал, как каждое слово ложится на душу неподъемным камнем.

«Он здесь хозяин, — подумал Мехтаб. — А я лишь гость.»

Взгляд его невольно скользнул туда, где стоял Бали-бей — чуть поодаль, в тени колонны. Малкочоглу хранил молчание, как и подобало воину и наставнику, сопровождающему шехзаде. Но само его присутствия вселяло в Мехтаба спокойствие — он был единственной неизменной величиной в этом чужом, слишком правильном мире.

За короткое время Мехмед почти успел рассказать обо всем, что приключилось с ним за месяцы губернаторства в Манисе. Внезапно он замялся; Мехтаб вынырнул из пучины размышлений и взглянул на брата. И тут же заметил, что они стоят у окна. Видимо, Мехмед тоже это подметил.

— Присядь, — жестом пригласил он к небольшому столик у окна. — Ты ведь устал с дороги. Воздух здесь совсем другой, к нему нужно привыкать, причем постепенно.

Мехтаб послушался старшего брата и присел за столик, жестом пригласив присоединиться и брата. На мгновение он замер, прислушиваясь не только к словам Мехмеда, но и к воздуху вокруг.

— Действительно, пахнет иначе, — признался Мехтаб. — В Стамбуле воздух будто тяжелее... и непонятно, отчего. Хорошо было только в нашем саду. И здесь... пахнет, как в саду: цветы... — он тихо закашлялся. — И пыль.

Мехмед тихо засмеялся, почти по-мальчишески. Мехтаб невольно улыбнулся: он давно не слышал такого смеха старшего брата. От него в голове юноши промчалась лента воспоминаний, на миг перенеся его в прошлое. Туда, где ни Мехмед, ни Мехтаб не познали в полной мере бремени долга, обязанностей и учений. Старший шехзаде взял армуду, но не сделал ни глотка, лишь вертел тонкий стакан в ладони и изредка поглядывал на его содержимое.

— Когда я прибыл сюда впервые, мне казалось, что меня сослали, — произнес он, не глядя на брата. — А теперь... порой ловлю себя на мысли, что город знает меня куда лучше, чем я — его.

Мехтаб поднял взгляд на брата, слегка прищурившись. Отчего-то его насторожили слова Мехмеда.

— Ты так говоришь, будто находишься под неусыпным взором у целого города, — проговорил он с нервным смешком.

— Нахожусь, — тихо согласился Мехмед с еле уловимой горечью в голосе. — Каждый день.

Между ними возникла пауза, но она не тяготила Мехтаба — напротив, дала время обдумать все услышанное. С братом он и в беседах, и в молчании чувствовал себя как дома. Такая тишь может быть лишь с теми, кто вырос под одной крышей.

— Ты скучаешь по Стамбулу? — прошептал Мехтаб.

— По матушке, — признался Мехмед, прикрыв глаза. — По библиотеке. По утрам, когда дворец еще спит.

Он открыл глаза и вглянул на Мехтаба сначала серьезно, а потом приподнял брови, и на его лице возникла ехидная гримаса.

— А ты? Все такой же нетерпеливый? — но в его тоне не было зла. Мехтаб это знал и потому лишь фыркнул:

— Мне говорят, что я стал спокойнее.

— Значит, дорога и впрямь выдалась долгой, — с легкой усмешкой заметил Мехмед.

Он снова улыбнулся, на этот раз еще теплее, по-домашнему, и этот жест снова унес Мехтаба по реке воспоминаний в прошлое. Но долго это не длилось: спустя мгновение Мехмед поставил чашу на столик. Его движения стали скованнее и сдержаннее.

— Здесь все не так просто, как кажется, — неожиданно начал он, и Мехтаб вздрогнул. — Идаре-и санджак заставляет слушать. И молчать. Особенно при чужих.

Младший шехзаде мигом уловил суть и уточнил шепотом:

— При чужих — это при беках?

Мехмед ответил не сразу. Его взгляд скользнул к окну, затем — к дверям, словно проверяя, насколько дворцовые сцены готовы хранить тайны. Мехтаб обернулся к тени у колонны, к Бали-бею. И по одному лишь взгляду военачальника было ясно: он сохранит их разговор в секрете. Юноша благодарно улыбнулся и кивнул, пряча ту теплую волну признательности, что разлилась у него внутри. Разумом он понимал, что это — долг Малкочоглу, но что-то иное, неведомое...

Он отогнал сомнения, наклонившись ближе к брату.

— Здесь у каждого свое мнение, — наконец прошептал Мехмед. — И далеко не все рады видеть сына падишаха... чересчур внимательным.

Он посмотрел на брата, и в этом взгляде уже не было неожиданно возникшей строгости санджак-бея — лишь забота старшего брата.

— Поэтому я рад, что ты здесь. Хотя бы ненадолго. Потому что... — он помедлил, склонив голову чуть в бок. Прямо как... — Потому что теперь я знаю, что могу хоть с кем-то быть настоящим.

Младший шехзаде почувствовал, как в груди отозвалось на его «рад».

— Я не стану тебе мешать, — предупредил он. — Я здесь, чтобы быть рядом.

Мехмед кивнул.

— Тогда ты уже помогаешь куда больше, чем думаешь.

Разговор был прерван стуком в двери.

Мехмед даже не вздрогнул. Он лишь встал из-за стола и выпрямился, словно накинув на плечи незримый кафтан власти.

— Войдите.

В зал вошли двое: знакомый Мехтабу казначей, и один из беков — имени его шехзаде не знал, но запомнил взгляд. Слишком прямой. Слишком оценивающий.

— Шехзаде, — произнес хазинедар, почтительно склонив голову перед обоими наследниками. — Мы рады вашему благополучному прибытию. Санджак готов поприветствовать вас должным образом.

Мехтабу долго думать не пришлось: казначей обращался именно к нему. Слова были безупречными. И именно это настораживало.

Он заметил, как Мехмед едва уловимо напрягся, а пальцы его сцепились за спиной в замок, сцепляя руки в замок. Жест был мгновенным, почти незаметным. Мехтаб знал его с детства.

— Мой брат устал с дороги, — ровно произнес Мехмед. — Все формальности оставим на потом.

Бек склонил голову.

— Разумеется. Однако совет беев соберется уже завтра. Некоторые... настаивали на скорейшем знакомстве.

«Настаивали», — зацепилось в сознании Мехтаба.

Он почувствовал, как тепло недавнего разговора медленно утекает, как вода сквозь пальцы.

***

Зал наполнился голосами — то сдержанными, то выверенными, словно каждый присутствующий заранее знал, где проходит грань дозволенного. Свет, проникающий сквозь высокие окна, ложился на ковры и мозаичный пол, размывая очертания теней у колонн. Когда Мехтаб шел рядом с Мехмедом, люди кланялись и расступались, но взгляды их цеплялись за младшего шехзаде, заставляя чувствовать себя чужим, почти экспонатом.

Беки Манисы приветствовали его с подчеркнутым почтением: отточенные поклоны, выученные улыбки, слова, отшлифованные до безупречности. Мехтаб отвечал тем же, но за каждой учтивой фразой ощущал нечто большее — ожидание. Оценку. Он уловил это не сразу, а лишь когда наставник едва заметно склонился к нему.

— Шехзаде, не смотрите в пол, — негромко произнес Бали-бей позади него. — И не смотрите слишком часто.

— Тогда... куда мне смотреть? — встрепенулся Мехтаб.

— Никуда, — спокойно ответил Малкочоглу. — Смотрите так, будто вам нет дела до того, что вокруг. Но все запоминайте.

Вскоре Мехмед удалился, и Мехтаб замедлил шаг, чтобы идти вровень с Бали-беем. Так он чувствовал себя куда увереннее. Для постороннего глаза — обычная беседа шехзаде с наставником. Для Мехтаба — неожиданный, но своевременный. В этом и была прелесть Малкочоглу: он появлялся неожиданно, но всегда вовремя.

— Видите тех троих? — продолжил Бали-бей, глядя прямо перед собой.

— У колонн?

— Да.

Мехтаб быстро скользнул взглядом и тут же отвел взгляд, делая вид, что ему невдомек — точно так, как и учил наставник.

— Один старательно отводит глаза, второй — наоборот. Третий... — Мехтаб на миг замолчал.

— Продолжайте.

— Третий смотрит на вас, — выдохнул Мехтаб. — А не на меня.

Бали-бей чуть слышно усмехнулся:

— Хорошо.

От этого слова у Мехтаба что-то дрогнуло, будто похвала весила больше, чем должна была.

— Шехзаде, запомните, — продолжил Малкочоглу. — Те, кто смотрят на меня, боятся меня. Те, кто смотрят на вас, боятся будущего.

Мехтаб нахмурился.

— Разве я уже... будущее?

— Скажем так, вы — возможность.

Эти слова Мехтаб постарался запомнить как можно сильнее.

— А если они улыбаются мне? — уточнил он.

— Улыбка — самый дешевый доспех, — отозвался Бали-бей. — Его надевают те, у кого нет оружия... или те, кто его прячет.

Шехзаде кивнул, хотя и не все до конца понял. Зато уяснил главное: ему позволили видеть. Странная смесь тревоги и гордости осела в груди, тлея угольками, которые то затухали, то вспыхивали с новой силой, и так оставшийся вечер в окружении беков, визирей и слуг. И, самое главное, в окружении Бали-бея. Мехтаб был здесь не просто братом санджак-бея. Он был фигурой, пусть еще не обретшей четкой формы и своего места на шахматной доске.

Он украдкой бросил взгляд на Бали-бея. Тот стоял прямо, спокойно, словно весь зал был лишь частью привычного ему поля боя. Лицо воина оставалось невозмутимым, несмотря на общую какофонию, постепенно сводящую Мехтаба с ума, но взгляд — острым и цепким. Глядя на наставника, шехзаде нарушил его же совет. Смотрел долго, пристально, изучая. Не надевал личину безразличия, не делал вида, будто ему невдомек, как следовало с другими. И в какой-то миг Мехтабу показалось, что Малкочоглу наблюдал не за беками, а за ним.

Эта мысль почему-то согрела. И тут же смутила.

***

Ночь в Манисе наступала не сразу. Она подкрадывалась постепенно, заполняя пространство дворца медленно подобно растекающимся чернилам в воде. Сначала темнели углы и повороты коридоров, спасаемые от темени лишь огнем факелов, затем — сады, и лишь в самом конце — окна, за которыми днем кипела чужая, настороженная жизнь. На небосводе царствовала луна. Серебряная и чистая, она озаряла все вокруг призрачным светом, и это было единственным, что приносило Мехтабу облегчение.

Шехзаде сидел в своих покоях на софе, склонившись над низким столом. Не зажигая лампы, он позволял лунному свету пробиваться сквозь решетчатое окно и ложиться на пол неровными полосами. Почти такими же, какие он видел днем. Резиденция будто нарочно повторяла свои узоры, проверяя, запомнил ли юноша наставления.

Мехтаб прикрыл глаза. Единственным утешением и молитвой служил ему серебряный свет из окна и его владычица — луна. Сегодняшний день принес лишь больше хлопот, мыслей и тревоги, и больше всего — усталости. И лишь Царица Ночи могла разделить с ним эту ношу. Уже который год он не нуждался в чётках, чтобы унять смятение в душе. Ему помогал безмолвный разговор с ночным светилом. И в этот раз он хотел поведать луне не о беках, не о брате и не о санджаке.

А о Бали-бее.

О том, как он все это время держался безупречно ровно, ни разу не выказав ни слабости, ни усталости. Как говорил — без нажима, без лишних слов и оговорок. Как с достоинством воина исполнял свой долг. Как смотрел, словно видел перед глазами не только происходящее сейчас, но и то, что незримо для остальных. Мехтаб не смог бы объяснить, почему именно это присутствие оказалось для него якорем в зыбком новом мире. Возможно, потому, что Бали-бей был единственным, кто не менялся — ни в Стамбуле, ни в Манисе.

Раздался тихий стук в дверь.

— Войдите, — произнес Мехтаб, не открывая глаз, все так же склонившись над низким столиком.

Двери отворились бесшумно. Он сразу узнал шаги: уверенные, сдержанные.

— Вы не зажгли свет, шехзаде, — тихо заметил Бали-бей.

— Мне хватает луны, — ответил Мехтаб и только тогда поднял взгляд.

Малкочоглу замер у входа в покои, не приближаясь без приглашения. Тень от решетчатых окон легла на его лицо, разрезая его чертами света и тьмы.

— Маниса не дает вам покоя?

Мехтаб позволил себе усмешку:

— Скорее... не дает мне забыться, — он выдержал небольшую паузу и лишь потом добавил: — Сегодня вы научили меня видеть. Но... я не уверен, что хочу видеть все это.

Бали-бей медленно кивнул, склонив голову в бок. И этот жест заставил шехзаде невольно улыбнуться.

— Желание — роскошь. Особенно для тех, кто рожден слишком близко к трону.

Мехтаб поднялся с подушек и сделал шаг вперед. Неосознанно, слишком близко. Он заметил это лишь тогда, когда остановился. Но отступать не стал.

— Вы никогда не боитесь? — неожиданно даже для себя спросил он.

Вопрос сорвался с уст сам, без позволения разума. Бали-бей посмотрел на него пристальнее, долго, так, что Мехтаб почувствовал: сейчас решается, чей ответ он услышит — наставника или человека.

— Боюсь, — наконец ответил Малкочоглу. — Но страх — плохой советчик. Его нужно держать при себе, как клинок. Не для того, чтобы пользоваться, а чтобы помнить о его существовании.

— Тогда... — Мехтаб замялся. — Тогда я рад, что вы здесь.

Это прозвучало слишком искренне. Слишком открыто.

Бали-бей чуть напрягся. Почти так же, как напрягается тетива лука перед выстрелом.

— Я здесь по долгу службы, шехзаде, — проговорил он ровно.

Мехтаб кивнул, принимая его ответ. Но внутри не поверил, сам не понимая почему.

За окном шелестели листья от нежного порыва ветра. Где-то вдалеке лаяла собака. Маниса жила своей привычной ночной жизнью, не ведая о чужих сомнениях.

— Вам стоит отдохнуть, — произнес Бали-бей чуть мягче прежнего. — Завтра будет долгий день.

Мехтаб горько усмехнулся:

— Надеюсь, не дольше сегодняшнего?

— Быть может. Но я бы не рассчитывал на это, — он наконец позволил себе улыбку, и кончики его густых усов приподнялись вслед за губами.

— Вы тоже не отдыхаете, — все-таки решил подметить шехзаде.

— Мне не привыкать, шехзаде.

Он развернулся, собираясь уйти, но замер на пороге.

— Шехзаде, — добавил он. — Не спешите делать выводы из того, чему научились сегодня. Порою тени — всего лишь тени.

Дверь за ним закрылась бесшумно, и Мехтаб остался один. Вернее, наедине с луной.

Он снова опустился на софу, позволив тишине сомкнуться вокруг. В груди странно ныло, но то была не боль, не страх, а нечто неизведанное, чему Мехтаб не мог подобрать имени. Юноша понимал лишь одно: Маниса уже начала менять его. И не только она.

Где-то в глубине покоев, между страниц книги, лежала записка. Он знал это, даже не прикасаясь к ней.

«Ты не один, шехзаде.»

Мехтаб прикрыл глаза. И впервые за долгий день подумал, что, возможно, это и есть правда.