Глава 8. Изгнание из рая

Мы возвращаемся в бункер и я с удивлением обнаруживаю что на посту никого нет, только извечная Богородица и крестящийся при виде меня младенец. 

Снимаю с себя наконец грязные защитные одежды, без них я бы за считанные часы, обрёк себя под солнцем. Это приятно наконец избавиться от них,  до смерти хочется ополоснуться, но на это нет времени. Нарисованный малец, следит за мной без стыда и смущения, не отворачивается даже его мать, когда я одеваю новый чистый комплект одежды, который мне протягивает Виссарион. Бесстыдно разглядывают меня, и мой срам. 

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить остальных, проходим мимо спален. Я не протестую, но мои ноги сами хотят туда завернуть, тело изголодалось по нормальной кровати.  Пересиливаю себя, шаг в шаг следуя за Виссарионом.

На удивление он проходит мимо помещения часовни, комнаты скуки и вечных проповедей. Бетонные стены кое как украшены, в попытке придать им святость, помещение изобилует коврами, иконами и распятиями. Драпировка и скамьи не помогают, выглядит всё это пошло и жутко, скрывающееся сейчас, в чёрном зеве бункера комната, освещаемая лишь свечами. Обстановка наводит больше на мысли о языческих ритуалах и жертвоприношениях. 

Не чему удивляться, люди не привыкли жить под землей, миллионы лет эволюции приучили нас к небу, ветру, звёздам. А теперь запертые в бетонной коробке, с фильтрами которые снабжали нас водой, выкачивали остатки из скважин, электрического света почти не осталось, берегли генераторы, оттого повсюду были уставлены восковые свечи. Эти свечи лепили девочки, Виссарион учил их с детства,  они играли с воском вместо пластилина, тренируя маленькие ловкие пальчики. Для мальчишки, их производства оставалось тёмной наукой. 

Сейчас свечи почти не горели, и мы с Виссарионом шли больше на ощупь, моторная память вела нас по коридорам, выработанная за годы странствий среди узких стен. Готов поклясться, что если бы я хотел, то мог бы обойти все комнаты с закрытыми глазами. Настолько этот шершавый-неровный пол впитался в мои ступни. 

Я ненавидел это место, но понимал, что некуда больше идти сироте. Хочешь не хочешь - называл это место домом - своей нежеланной обителью. 

Мы заходим в столовую, знаком батька даёт мне понять, чтобы я подождал его, а сам он заходит на кухню, там он старается не греметь ключами и замками. 

Я в это время поднимаю одну из свечей, зажигаю её оставленными спичками, всё лежит на знакомых местах. От зажжённой свечи зажигаю другие, и постепенно трясущиеся тени на стенах, становятся отрезаны кольцом света. 

Вся столовая была обставлено небогато, лишь три стола, выстроенных буквой "П", да лавки подле них. Кустарные мебель, была грубо сделана и неаккуратно зашкурена, отчего в детстве постоянно заносил заносы. Мебель сильно контрастировала с лакированными и расписными деревянными ложками, оставшимся от прошлой эпохи. 

Центральный стол, считался главным, и за ним всегда сидел Виссариона, его родственники, с любимчиками. У центрального стола была лишь одна скамья, выставленная у стены, так чтобы восседавшие за ней, могли видеть остальных детей, осуществляя непрерывное наблюдение. Ты никогда не знал смотрят ли на тебя, но всегда ощущал, чувствовал кожей прикосновение глаз оценивающих тебя - чистый Паноптикум, по искажённым чертежам Иеремии Бентама.   

По остальным столам рассаживались обычные дети мальчики за правый стол, девочки за левый. Сидя спиной к друг к другу, не пересекаясь взглядами, говоря шепотом, маскирующемся в стуке приборов и чужих голосов, поделиться с соседом новостью, идей или секретом. Но в  крохотном мирке бункера, стены превращались в прозрачные, то что сегодня было известно одним, завтра уже становилось ясно всем. 

"Шило в мешке не утаишь", и не утаишь секреты в людских головах, оно как не храни возьмёт да найдёт путь через длинный язык, а дальше поминай как звали, распространиться и захватит чужие умы, похлеще любой заразы. 

Если бы сплетни были вирусами - человечеству настал бы конец. 

Спустя пару минут он возвращается в зал столовой, перед собой он катит контейнер мироходцев, толкая ладонями, словно Сизиф взваленный на него валун. Он тяготил его не меньше. Батька не мог, не слышать разговоры других, детские голоса окружали его, и все обсуждали лекарство. Верят не верят, но почесть языками всем хочется. Так он и жил здесь, пока я варился в котле, у него был свой наполненный хворью и языками без костей. 

Он устанавливает контейнер перед центральным столом и распахивает крышку, я ещё раз смотрю на ровные полки вакцин. Среди всех рядов всё так же одно пустое место, место что досталось мне.  Замечаю мигающий индикатор, который раньше не появлялся, присаживаюсь перед ним на колени и тру пальцем. Знакомый символ, это изображение батареи что горит красным, пиксельная жидкость застыла у самого дна.

А что будет дальше? Вакцины надо хранить в холоде? Без него, они станут пустышками? Столько вопросов, но главный, как давно чудо-мысли мироходцев лежит здесь запертое, молчаливо просит о помощи мигая единственным глазом. 

Надо торопиться - даю знак батьке, но он не понимает, приходиться объяснять, что это значит. Вроде человек старше меня, он должен был застать интерфейсы, но понимает туго, вижу как со скрипом, мои слова влезают в его голову. Ржавые шестерни в голове делают оборот и он кивает - вот уж слава Богу! Нашли общий язык. 

Он подбирается и подходит к рынде, дяди Серы, этот колокол он со флота тайком вынес, как память о службе. И его звон, всегда созывал всех, за столы столовой. 

Проверяю свои часы, они тоже жалуются на низкий заряд, но это обождёт. На электронном циферблате четыре часа утра, температура в помещении восемнадцать градусов, после жары поверхности, всё кажется холодильником, поэтому ёжусь, жалея что не попросил свитер в добавку к штанам и простой майке.

Бойкие удары маленького инструмента отражаются и уходят в глубь затаившихся коридоров. Он звонит истово, только как праведник может в колокольне,  пути в колокольни храма больше нет и сублимируя, поп компенсирует эту нехватку как может. 

 Он прекращает только когда, слышит первые слова и видит первых шаркающих в коридоре. Медленные как зомби, дети восстают из своих кроватей, будят соседей, протирая глаза и одеваясь на ходу, тянуться на звук, ещё не осознавая в полной мере, зачем разбужены и куда идут.

Первые люди проходят в помещение и застывают, трут глаза, застревая в бутылочном голышке, не давая пройти задним рядам, невдомёк которым причина образовавшегося затора. Десятки пар любопытных глаз рассматривают представшую перед ними картину, распахнутый ящик Пандоры и мы с Виссарионом сидящие за центровым столом, я по левую руку от него. 

Да, как я и думал, для всех не новость, что я выжил и выздоровел, как бы Виссарион не старался это скрыть и утаить - секрет Полишинеля. Виссариону оставалось только как Пульчинелла, раскланяться на публику и объявить голосом шута - "Узрите  же, Далер жив"! А собравшемся в притворном удивлении, вскинуть руки, прикрывая, как по команде отвалившиеся челюсти марионеток.

Естественно ничего такого не произошло, он сохранил лицо,  сидел опёршись на скрещённые руки, ожидая когда всё пройдут.

Всех не столько удивило что я жив, сколько факт что мы с попом сидим за одним столом, перед распахнутой крышкой ящика, любезно заманивающих к себе больных. 

Виссарион не торопился, пока взволнованные  глаза детей, ждали разъяснений. Здесь было не меньше трёх десятков сирот, которых поп принимал, под свою защиту, разных возрастов, полов, рас и вероисповеданий. Но старше четырнадцати лет, он никого уже не брал, старшим в группе был Ярослав, ему было уже почти девятнадцать. Но он не смел переступить попу дорогу, наоборот смотрел ему в рот, ловя и принимая любую чушь что, священник говорил. 

Он тоже был здесь,  стоял в первых рядах, как всегда. За ним хвостом, трое прихлебателей звена, что работали с ним скитальцами. 

Но это была не единственная шайка коммуны, второе скопление молодых парней, стояло чуть поодаль возглавляемое Мстиславом. Вечно соперничающие между собой, именно этим двоим звеньям, мы обязаны славе как о приюте среди горожан, и сплетнях о кровожадных фанатиках среди других скитальцев. 

Ходили всякие слухи, но я не сомневался в их правдивости, говорили что в охоте за лёгким лутом, обе группы нападали на странников принося их снаряжение и еду в лагерь. Били всегда исподтишка, толпой, лишь в городах ведя себя тише воды, ниже травы.   

Эти искалеченные новоязом попа умы, выносили его заповеди за пределы стен, искренне веря, что насилие над неверными оправдано. Именно что "веря", а не "думая".

Увидел в толпе глаза Димы, его улыбку, облегчённо вздохнул, он был цел и показывал это. Он один из немногих, кто не выглядел растерянным или удивленным. Старый друг знал меня, знал, что просто так не сдамся. На вид, он как и все был измождённым болезнью, но раз ещё мог сам ходить, то не всё ещё было потеряно. 

Недалеко от него стоял дядя Серафим, лишь в майке и шортах, что были старику велики. Шорты походили на семейники, однако пожилого человека, это совсем не смущало. Другое занимало его, лицо  вытянулось от удивления, пока  длинными ногтями, он чесал пробивающуюся щетину на подбородке. Возвышающийся над головами группы малышей, лет шести-восьми, что жались к его ногам. 

И последней я заметил Милу, она запоздала с остальными девочками, придя последними. Виссарион видимо ждал её, махнул рукой и один раз похлопал по скамьей возле себя, по правую руку. Мила недолго колебалась, но потом все таки подошла и села, рядом с отцом. А я тайком поглядывал на неё, за рясой Виссариона, её фигурка казалась совсем тонкой и невесомой. Глаза были немного красные, припухшие, видимо не спала когда мы пришли. Плакала тихо в подушку, но не успела скрыть следы. 

"Прости меня", извиняюсь перед ней, про себя знаю что эти недолгие минуты позора потом приведут нас к свободе. 

Виссарион начинает сам, но не встаёт, лишь облокачивается локтями на дубовые доски стола. 

- Ну привет дорогие мои. Нас ждёт серьёзный разговор. - Он говорит заученную фразу, которую говорил с нами наедине, и не разу, с которой не начинался приятный разговор. Но сказанная по другую сторону стола, она для меня, уже не казалось такой страшной. 

Он продолжил выждав паузу. 

- Как вы видите Далер, вернулся и выздоровел. - В демонстрацию этого я показал чистые руки и шею, без следов Чернушки. - Я хочу сказать что тем, кому этого доказательства достаточно... 

- Я бы позволил вложить палец в дырку гвоздика, но вам хватило ума, меня не распинать. - Не удержавшись перебил я попа, ощущение близкой свободы пьянило и больше не было давящего страха, который приказывал молчать. Сжигая мосты, сжигаешь страх перед человеком. 

Он не обратил внимание на моё замечание, продолжил как не в чём не бывало. 

- Каждый может взять вакцину из ящика, останавливать не буду. Но! - Священник добавил, это злосчастное "но". - Но каждый вакцинированный, может забыть дорогу в этот дом, и искать себе новый, средь жестоких пустошей и смертельного солнца. Ибо изгнанные из рая, за первородный грех, назад пути не имеют, в царствие небесное! Вот и думайте, нужно оно вам?

Сказать что эта речь перепугала ораву взволнованных детей, ничего не сказать. Я видел как земля уходит у них из под ног, от внезапного ультиматума. Поскольку право голоса, у меня не забирали, я решил сказать хоть что-то, что сможет перевесить ситуацию.

Конечно я нервничал. 

С детства я не был привычен к такому вниманию, всегда старался избегать лишних взглядов сверстников, не смотреть им в глаза, тем более не выступать перед ним. Кто произносил речь перед толпой, тот знает давящее чувство, когда открываешь рот и глаза смотрящих, вытягивают воздух из твоих лёгких, похищают следующее слово.

- Я всего лишь покажу вам другой взгляд, а вы сами выбирайте. От Чернушки умирают не все, но одинаково, независимо от веры и святости. С вакциной, шансов больше, чем без неё, даже если это плацебо, что поможет сберечь жизни, пускай! Я руководствуюсь не верой, а простой выгодой.

- На Бога надейся, а сам не плошай. - Слышится чей-то робкий голос, из толпы. 

Обвёл взглядом лица собравшихся, аудитория которых делилась на нахмуренные брови "несогласных" и приподнятые уголки губ "согласных". Старался смотреть в глаза согласным, пересиливать себя и кивать им при разговоре, чтобы их спровоцировать на ответные кивки. 

- "В падающем самолёте, не остаётся атеистов", так раньше говорили, а я считаю есть обратная сторона "больные хворью, идут не в церковь, а больницу". Да, нам придётся уйти! Но я был скитальцем несколько лет, там нет ничего страшного. Можно найти уцелевшие города, и не жить под землёй. Зарабатывать на еду таким же трудом, лишние руки, лишними не будут. 

Далее Виссарион объяснил всем порядок, из толпы должен был выходить каждый и если желал остаться, надо было вставать по правую руку от Виссариона. 

Выбравшие лекарство, должны были забрать его из ящика, вколоть и вставать по левую руку от него, с моей стороны. 

Первым из толпы выскочил Димка, и встав перед контейнером забрал вакцину, вколол себе демонстративно, показал язык задирам и сел рядом, стукнувшись со мной кулаками. Приятно иметь человека, в котором не сомневаешься. 

Следующими вышли Ярослав и Мстислав, вместе со своими припевалами, они демонстративно сели по правую руку от Виссариона. Один их них не упустил случая проходя мимо плюнуть перед ящиком, и счёл это крайне забавной идеей. 

Ещё пять детей, прошли к контейнеру и взяли вакцины, за ними потянулись несколько малышей, что ещё помнили своих родителей и надеялись выбраться и найти их на поверхности. 

Дядя Серафим, подошёл к контейнеру, заглядывая  в глубь его, долго-долго, кажется он вышел раньше, чем успел принять решение и осматривая описания на ампулах, пытался  увидеть в них правильный ответ. 

Наконец он наклонился и тоже извлёк колбу с лекарством. Сразу вколол себе, чтобы не передумать.

- Брат? За что?! - Виссарион приподнялся, остатки красок, отхлынули от его лица. 

- Этим детям потребуется взрослый, который приглядит за ними. - Он сказал это твёрдо, не как брат, а как военный, отрепетированной фразой. Фразой которая, не легко ему далась.

И он проследовал к нам встав за спинами изгнанных.  

Дальнейшее голосование разделилось пополам, и когда Виссарион собирался подняться. объявив конец. Его опередили, из-за скамьи встала Мила. Отец схватил её за руку, перепуганный и злой потянув назад, к себе. 

Но она развернувшись ответила звучной пощёчиной, от чего голова попа дёрнулась как игрушечная. Удар вернул краску в его бледную щеку, след начал алеть на бледной обвисшей коже. Пальцы не разжались, и тогда Мила наклонилась и что-то прошептала ему на ухо. Это подействовало на отца, похлеще пощёчины и он выпустил её руку. 

Мила достала из ящика вакцину и улыбнувшись мне села рядом, подвинув Димку. 

- Спасибо! - Прошептал, я ей на ухо и приобнял, счастливый новой семье, надеясь что всё хорошее для нас только начинается. Сейчас все опасности и будущие лишения казались не больше подковы у блохи. 

- Ну поехали! Братцы кролики! - Сказал Серафим, вместо Виссариона обращаясь к изгнанным детям, разряжая застывший траур тишины. Все двинулись собирать вещи в последний путь. Сопровождаемые в спины насмешливыми взглядами своры Ярослава и Мстислава. 

Я старался не оборачиваться, но видел обреченный взгляд Виссариона, у которого я забрал нечто дороже жизни - его семью.

Дядя Серафим перед выходом забирает свою рынду, колокол звонит последний раз зажатый у него подмышкой. Провожая нас, в последний путь.