Глава 3. Госпожа

Вино дало в голову не сразу, в темноте узкого коридора, куда его вывел слуга. Сариф узнал этот проход: через два поворота будут его покои, за тяжелой дубовой дверью со сложной, но грубой резьбой тишина, мрак и душащая тревога ждали его в складках покрывала. 

Слуга резко остановился, и Сариф едва не влетел в него. Выругался. 

— С ума сошел? Ты хоть предупреждай. 

Слуга ожидаемо промолчал. Однако в следующее же мгновение низко склонил голову и отошел вбок, слившись с тенью. 

Сариф нахмурился. Странно повел себя вечно невозмутимый слуга, но Сариф не сумел найти причину в глухой темноте, которую не мог разогнать даже свет факелов, приставленных друг к другу почти вплотную, как солдаты перед командиром. 

— Княжич, — протянул знакомый женский голос, — ты так встревожен. Что же наговорил тебе мой венценосный брат? 

Сариф смотрел прямо перед собой, убрав руки за спину. 

— Госпожа. Рад бы приветствовать тебя, да не вижу, где ты. 

Ответом ему был звонкий смешок. 

Темнота всколыхнулась, как потревоженное ветром озеро, затрепетали острые языки факелов, взметнулись искры. “Колдовство”, — подумал Сариф, полупьяно щурясь. “Ветер”, — ответил ему ненадолго пробудившийся здравый смысл. 

Огонь и свет — искусство Драконьего города, подобравшегося к Вороньим горам. Там у людей рыжие волосы, янтарные глаза и смуглая кожа, там густые леса скрывают пещеры крылатых змеев, там рождаются самые красивые сказки и самые веселые песни. Драконий народ, впитавший в себя лихую природу непокорной Чар-реки, давно стал богат и воинственен.

Сариф передернул плечами. 

Да, драконий народ богат и воинственен, он защищен горами и лесом, но даже он подчинился молодому Императору. 

Темнота выцвела в белый с красным, вытянулась, обрела человеческую форму. 

Женщина перед ним была молода, но Сариф, сколько не силился, не мог определить возраст. То она казалась ровесницей ему, то сестре, то матери. Высокая и тонкая, она смотрела на Сарифа сверху вниз, слегка сощурив ореховые глаза. 

Каштановые волосы волнами спадали ей до поясницы, часть женщина собрала в высокий хвост, закрепив простым шнуром. Белое платье в действительности было пепельным, в глубине широких рукавов алел подклад. Ни вышивки, ни украшений, кроме тусклых латунных серёжек-колокольчиков, Сариф не разглядел, как ни старался. Но в том, что перед ним госпожа, сомнений не возникало: женщина держалась прямо и гордо, вскинув выдающийся острый нос — очевидно, семейная черта. 

— Ну, — прошелестела женщина, — приветствуй. 

Сариф коротко склонил голову, задержался взглядом на подоле платья. Пустом и невзрачном, каким ему не полагалось быть. 

В Серебряном городе, вспоминал Сариф, даже рукава прачек расшивались белыми нитками, а уж аристократии требовалось иметь сложную вязь узоров, переплетенных в тугой клубок символов рода и оберегов. 

А вот, пожалуйста, княжич, знакомься с императорской сестрой, чей наряд скромнее похоронного савана. Зато держится она… Да, его матери стоило бы поучиться этой гремучей смеси вызова и холодного достоинства.

Приветствие Сарифа ее не удивило, не порадовало, не разозлило. Женщина приняла его жест спокойно и уверенно, будто не ожидала ничего другого. 

— Сариф, — шипяще протянула она. — Красивое имя. На старом наречии — “благородный металл”. Чего в тебе больше, серебряный? Благородства или металла?

Если бы Сариф был трезв, он, нахмурившись, прямо спросил, к чему весь фарс, щедро сдобренный загадочностью. Он бы и на мгновение не задумался над ее словами, с жесткой вежливостью встретил бы мягкость укола брошенной в него словесной шпильки — удара под ребра, когда сбивается дыхание. Он напомнил бы себе, что княжич благороден, как металл, давший имя его городу, ибо так его воспитали. Так воспитали всех. 

Но вино сделало Сарифа глупее, и пусть он промолчал, глаза позорно блеснули тоской, болью и сомнением. Благороден ли ты, бывший княжич? Так ли крепок, как хочешь казаться?

Тонкая улыбка сошла с лица женщины, точно снег с крыши, сменилась тенью изучения и… Понимания, как показалось Сарифу, но мало ли что покажется пьяному. 

— Мое имя Арзу, — представилась она, и Сариф вздрогнул. Так значит, принято у них представляться. — Я не скрываюсь. Власти твоей все равно надо мной никогда не будет. Даже с именем. 

Сариф повел бровью, но спрашивать ни о чем не стал. Может, такие обычаи у их города. Может, в длинных рукавах женщина спрятала отравленный нож и набросится на него, если косо глянет. Может, их искусство более жестокое, чем любое другое, и проверять его силу не хотелось.  

Сариф ничего не знал, а не зная, в бой лучше не бросаться. Задавать вопросы — тоже не стоит. И проверять, насколько безумна женщина — Арзу, исправил себя, — он не желал совершенно, а значит, следовало заставить себя быть тихим, робким, послушным. Так, если повезет, проживет немного дольше. Или сколько там отмерил ему Император?

— Ты красивый, — будто бы невпопад сказала Арзу, обходя его по кругу. — Но ума тебе пока не хватает — слишком молод. Впрочем, поправимо. 

Она была очень близко, прижалась со спины, опустила голову над плечом Сарифа, прошептала прямо в ухо: 

— Хочешь жить — забудь наигранную покорность. Хочешь умереть — будь послушен и кроток. Мой брат не любит, когда ему лижут сапоги. Стоило бы понять, но ты не особенно догадлив. 

Она усмехнулась, отходя, позволила Сарифу сделать тревожный вдох. Почудилось: Арзу змеей вползла в его разум, всколыхнула там что-то давно забытое — не им забытое, не им виденное, — пробудила страх, какого не было даже на войне, развернула его, позволила разрастись и отравить дух, не сломленный в стенах чужого дворца. 

Сариф закрыл глаза, отгоняя наваждение, но Серебряный город встал перед ним в блеске былого величия и рассыпался в горьком поражении войны. Красным наливался закат, багровым — Чар-река, а Сариф стоял посреди выжженного поля, усеянного мертвецами, имена которых он знал. Эмре, великая княгиня. Наири, светлая княжна. Шант, юный княжич. 

“Ой, люли, люли, дитятку спать, а мне, матушке, колыбель качать. Ой, вечно дитятку спать. Ой, вечно колыбель качать”. 

— Молчи… — шептал Сариф, не видя ничего за туманом слез. 

А далекий женский голос продолжал. 

“Ой, люли, люли, зима под окном стоит, а ночь рядом с ней по дитятке молчит. Ой, да под окном стоит. Ой, да по дитятке молчит”. 

— Хватит… — глухо потребовал Сариф.  

— Хватит! — рявкнули у него за спиной. 

И наваждение исчезло. 

Безумная семейка. Что брат, что сестра — оба сошедшие с ума, если вообще к нему приходившие. 

— Не смей, сестра. Я запрещаю. 

Император. Кто ж ещё. Стоял напротив, смотрел над головой Сарифа, сжимал тонкие губы до белизны. 

Арзу хмыкнула. 

— Как прикажешь. 

И отступила. 

“Безумные”, — повторил про себя Сариф, когда Император, лихо развернувшись на пятках, ушел прочь. 

Сариф был зол и трезв. Он обернулся, смерил Арзу жестким, холодным взглядом, еще хранившим в себе боль от увиденного. Увиденного?

Она блекло усмехнулась.

— Вот так. Запомни это выражение лица и показывай его почаще. Глядишь, к излету года будешь любимцем у брата. Может, будет ценить тебя больше, чем кого-либо. Может, не он один. 

И ушла в глубину темного коридора, оставляя Сарифа наедине с роем странных мыслей. 

Зачем ей подсказывать Сарифу, как выжить? Зачем помогать? И точно ли она помогает, давая совет, который даже через призму семейного сумасшествия звучит совершенно глупо? Если открыть любую памятку, какие многократно выдавали солдатам Серебряного города во все времена, там будут пункты поведения для военнопленных. Если забыть, что Сариф — залог, то можно смело считать правила полезными. 

Можно, если ты не у первого в истории Императора Равнины. И если сам ты — не княжич опального рода, а какой-нибудь герой, чья жизнь и смерть окрасят пергамент летописей. 

"Арзу", — повторил про себя Сариф и двинулся в библиотеку. Все-таки, нужно узнать, что за князья такие и где город, которыми они правили. 

И, быть может, полистать трактаты лекарей. Наверняка кто-то писал о растении, способном пробуждать самые горькие воспоминания и превращать их в худшие из возможных кошмаров. 

***

Он насчитал троих. 

Летописи, скупо и грубо описывающие величие и упадок былых эпох, упоминали имя “Арзу” трижды. В первый раз это был юный воин, доблестью и отвагой заслуживший княжеский венец. Во второй — светлая княжна Серебряного города, вышедшая замуж за какого-то степняка и к концу года покончившая с собой. В третий — всего лишь имя в списке погибших в очередной кровопролитной войне за земли ближе к югу. 

Сариф потер воспаленные глаза, втянул носом пыльный, затхлый воздух пустой библиотеки.

Троих Арзу знали летописи — троих Арзу перемололи жернова времен. 

Но перед ним стояла в расцвете сил и молодости красивая живая женщина, и вряд ли Сариф так напился, что ему привиделась и ее прямая осанка, и ее кривая усмешка. 

Жизни городов выцвели в скупые слова на пожелтевшей бумаге, рассыпались в тусклые метафоры. Князья рождались и умирали на страницах, минуя года разлук с любимыми, метания между правильным и неправильным, нужным и важным, желанием и долгом. В хрониках все проще: каждый шаг выверен и исход известен, победа и поражение следуют сразу за отданным приказом, и безымянным солдатам, брошенным в бой, неведомы ни надежда, ни вера, ни боль, ни тревога.

В огне неизбежности сгорали великие, и вино их жизней кормило ненасытные города. 

Сариф скормил себя сам. Своему городу, отправившись в чужой, он принес большую жертву: свободу и знание о том, что будет завтра. Его судьба в руках Императора — мальчишки, сумевшего согнуть несгибаемый металл, подчинить драконье пламя, пройти сквозь густой туман Речного города. 

А в руках Арзу, очевидно, сам Император. И потому Сариф опасался этой женщины больше, чем захватчика: если она имеет здесь достаточно власти, чтобы решать, то одно ее слово способно стереть Серебряный город с лица Равнины. 

Она ли преподнесла кафтан? Ее ли руки касались шелка, смешанного со льном? Ее ли голос отдал приказ расшить неизвестной здесь вязью широкий пояс? 

Вряд ли. Словоохотливая, она бы заговорила об этом. Спросила бы, как спросил Император, что за наряд, дрогнул бы край губ в острой усмешке, сверкнули бы интересом глаза. Но она будто не заметила. 

Сариф с громким хлопком закрыл книгу, вспугнул пыль, метнувшуюся вверх. В дальнем углу послышался и резко стих робкий шорох, точно кто-то мазнул рукавом по корешкам. 

Тишина была давящей, ненастоящей. Знакомое ощущение. Во время войны Сариф с отрядом однажды попал в засаду. Тогда был ясный хрупкий день разгоревшегося лета, и в глубине знакомого леса не звучала птичья трель. Ничего не звучало. 

А потом запела сталь, захлюпала под сапогами кровь, еще не впитавшаяся в землю. 

— Я знаю, что ты здесь, — сказал Сариф, чувствуя себя безумцем. — Выйди, если не враг. 

И он вышел. 

Донельзя похожий на Императора юноша смотрел на Сарифа любопытным хищником — то ли готовым вцепиться в глотку, то ли желающим поиграть. Он молчал, склонив голову набок, и его волосы — странное дело, той же длины, что у Императора, так же вились, однако несколько прядей туго заплетены в тонкие косицы — касались плеча. Пальцами он сжимал рукава неподпоясанного кафтана, но не тревожно, как обычно бывало у людей, а будто по привычке, будто нужно за что-то держаться. 

— Я Сариф, — представился, положив руку на грудь.

— Знаю, — глухо ответил юноша. 

И замолчал. 

Сариф тяжело вздохнул, прикрыв глаза. 

— А тебя как зовут? 

Юноша хмыкнул, словно оценил шутку. Сказал:

— Ты просил выйти, если я не враг. Я не враг. Я вышел. И я ухожу. 

И ушел. Вернее, исчез, как сквозь землю провалился. 

Сариф подумал, что искусство неизвестного города — управлять тенями и растворяться в них, но такой город уже есть, затерянный в густых чащах запада. 

Сариф устало потер переносицу, выдохнул:

— Представляться их не учили, что ли?

Упало в плодородную почву зерно, чтоб прорасти позже в высокий налитой колос, дождавшись ласкового дождя, пережив весенние грозы с трепетом молнии в густой темноте неба. Судьба проста и очевидна: стать зерну колосом — Сарифу собрать странности в истину. 

Но позже.

После дождей и гроз, нежности и беды, грома и южного ветра. 

А пока иди, серебряный княжич, ложись спать. Утро вечера мудренее. Не слушай шепот шагов за спиной, не пытайся разговорить молчаливого слугу, предупреждающего каждое твое желание. Тебе суждено все понять, но не сегодня и не сейчас. 

Пусть сон будет светлым, как твои волосы, а ночь темной, как печаль, наполняющая твое сердце. 

“Ой, люли, люли, дитятку спать…”