Глава 8

На утро Гамбол чувствовал себя отвратительно: слабое тело, головная и телесная боль. Кровать показалась ему невозможно твердой. Не получалось вспомнить последние действия за ночь.

Организм парня требовало продолжения сна, что и послужило результатом: голубенький уснул, но продлилось это недолго: вскоре зазвонил будильник, оповещающий о начале школьного дня. Гамбол недовольно простонал, желая прекратить такой распорядок, но оно явилось бесполезным: пришлось вставать и готовиться к занятиям.

К этому времени Дарвин уже завтракал, потому не была удивительна новость о том, что его милое лицо уже светилось в кухне, когда старший из братьев пришел туда. Так же за столом сидели родители и младшая сестра. Они выглядели счастливо и непринуждённо, чего нельзя было сказать о атмосфере рядом с рыжиком. Он не был мрачен, но его сознание явно было не пусто – что-то странное обитало внутри.

Гамбол, как и полагалось в традиции, сидел рядом с младшим братом. Сейчас не хотелось подчиняться придуманному в детстве порядку, но и изменить ему – стояло неразумным решением, ведь если голубенький поступит не так, как полагают законы: сильная масса осуждения со стороны родителей ляжет на плечи парня. Как вывод – пришлось подчиниться традиции.

– Дети, как вы провели выходные без нас? – спросила Николь, дабы начать тему.

– Нормально, – тут же без задней мысли ответил ей старший сын.

– Да, очень даже нормально! – нервный смешок вырвался из уст Дарвина и все с интересом глянули на него.

– Дорогой, что-то случилось? – спросила мать.

– Нет, ничего не случилось. Все хорошо.

– Ты ведёшь себя очень подозрительно, Дарвин, – подала голос Анаис.

– Нет, не веду.

– Нет, ведёшь.

Все время спора, что так активно продолжали его сестра и брат, Гамбол вспоминал, что же такое могло произойти этой ночью. Он знал, что нечто было, но что – смутно представлял. Он запомнил, как Дарвин забрался под одеяло и принялся смешить его, но не помнил, что было потом. В мыслях сверкали осколки той ночи, и голубенький думал, что вот-вот вспомнит. Те действия показались ему невероятно знакомыми.

За время спора так и не удалось вспомнить, что же так волнует его душу. Дарвина и Анаис успокоила мать. Предлогом для тишины стало нежелание матери на машине отправлять их в школу. Утихли.

В машину Гамбол забрался мрачным, погруженный в мысли. Дарвин все время стеснялся своего брата и это не было ясно. Лицо рыжика покрыл румянец, когда в небольшом пространстве машины братья соприкоснулись руками. Анаис хоть и была так же близка к родным, но ее это не волновало так, как Дарвина.

Младшая сестра училась в другой школе (ее туда перевели, когда стало ясно, что в средней государственной школе Элмора она не получит то образование, что обязана освоить – для нее это слишком низкий уровень) и потому мать заезжала туда в первую очередь, так как здание было ближе по маршруту и никому из семьи Уоттерсонов не хотелось опоздания сестры в престижную школу.

Когда Анаис вышла в знакомом ей месте, Дарвин прижался к брату и спросил:

– Гамбол, о чем задумался?

Это был шанс старшего брата спросить о той самой ночи, которую так жалко не мог вспомнить он сам.

– Я не могу вспомнить, что случилось вчера вечером, – Дарвин в миг покраснел. – Я лишь помню, что ты меня рассмешил, когда я грустил, но что дальше – для меня загадка. Не помнишь?

Младший брат замялся, он хотел было ответить, но притупил свой темп и лишь грустно промурлыкал:

– Нет, к сожалению, я тоже забыл.

В молчании братья провели остаток дня. Гамбол заметил, что Сара уж слишком часто подходила в промежутках перемен к его младшему брату и что-то спрашивала, на что Дарвин отвечал с улыбкой на лице, но лишь до определенного момента. Неизвестно почему Сара отходила от друга невероятно радостная: она тут же садилась за свою парту и писала энергично нечто неясное в своем дневнике. Гамбол наблюдал за эти долго, но вскоре не выдержал и подошёл к подруге.

– Привет, Сара! – мило улыбнулся он и попытался заглянуть в ее дневник. В испуге девушка спрятала надписи за рукой.

– О, привет, Гамбол! – она сильно нервничает.

– С тобой все хорошо?

– Да, все отлично!

– Ладно, – в хитром умысле растянул губы парень и присел рядом, – что пишешь в дневнике?

– Ничего!

Остальные минуты Гамбол провел в попытке узнать, что же так напрягает Сару: это оказалось бесполезно. Она наотрез отказывалась показывать свои записи. Видимо, Дарвин рассказал этой милашке важную вещь, которую она сказать не в праве.

– Я пойду, – максимально холодно отрезал Гамбол и встал, чтобы уйти прочь, хоть сам того и не желал – он думал, что такая провокация сработает, но это оказалось пустой тратой сил – Сара лишь добро попрощалась.

Под конец занятий, когда Дарвин и Гамбол стали обязанными ждать свою мать для поездки домой – старший из братьев купил выпечку, которой поделился с мрачным младшим.

Рыжик отстранённо смотрел на проезжающие мимо машины и чего-то ждал. Наверное, он замиранием в сердце ждал свою "Миссис Маму". Гамбол присел рядом – у него не было идей, как себя вести, потому на помощь пришла импровизация.

– Чего такой мрачный? 

Дарвин устало вздохнул, видимо, не было сил даже на разговор с лучшим другом, который по совместительству и брат. Почему-то старший почувствовал, что причина этой невзгоды лежит именно на нем. Может вопрос в машине имел гордость быть лишним?

Хоть и Гамбол до сих пор не помнил что же такое он упустил во время последней ночи, к нему пришла идея высветить свои слова так, что брату покажется обратное – будто он знает о чем идет речь и теперь-то помнит о цели утреннего разговора. 

Неуверенность нарастает: будь что будет.

– Знаешь, – выстроил он ноты голоса в такой линии, что показалось в этом тембре игривое звучание, – мне всё-таки удалось вспомнить, что же такое произошло той ночью.

Края губ младшего брата невольно растянулись в улыбчивой форме и разговор стал для него уже более интересный. Та неизвестная голубенькому вещь играла вероятно-важную роль, о которой ему было сложно рассуждать здраво. Глядя на изменения брата было сложно предположить, что же такое могло с легким усилием менять настроение человека. 

– Правда!?

Дарвин звучал настолько счастливо, что его голос срывался на детские мелодичные всплески. 

– Конечно! Ты серьезно думал, что я не вспомню?

Золотые искринки в оживленном танце стали бегать по зеленому фону радужки в глазах младшего, он в теплом доверии прижался к Гамболу и мягко, даже как-то застенчиво спросил:

– И что ты думаешь?

Чистые и прозрачные капли пота выступили на лице старшего и он с мольбой в душе стал надеяться, что его собеседник не заметит этого волнения. "Как я должен ответить на тот вопрос о событии, если я не помню само событие?" – злился на все существующее он. 

– Мне кажется, тебе стоит уточнить, что именно ты имеешь в виду. Просто, – улыбнулся Гамбол, а изо рта вырвался еле заметный смешок, –столько разных чувств внутри, я боюсь, что мог не так понять твой вопрос. 

– Да, точно, – хихикнул. – Я имел в виду: что ты тогда чувствовал?

– Я чувствовал себя прекрасно,  – Гамболу стало жарко, он почувствовал то жуткое влечение, что чувствовал при контактном интиме с братом каждый раз. Ему вновь захотелось поцеловать эти невинные губы, – но сейчас, кажется, это "прекрасно" намного лучше, чем то. 

Дравин укрылся учебниками, сам того не зная зачем. Таким образом он перекрыл контакт к губам и старший брат стал просто вне того положение, что позволяло безвинный интим. Это не то чтобы обидело или сбило с координации действий Гамбол – он даже посчитал это некоторым оскорблением. 

Вдали послышался мрачный машинный гуд. Машины ездили в Элморе часто, но именно такого характера: старый, противный и несколько жуткий скрип колес чаще всего издавала бледно-желтая машина Уоттерсонов. Старший из братьев заметил, что рыжеволосый даже как-то расслабился, когда увидел вдали очертания родной машины. 

Огромная металлическая технология припарковалась рядом у обочины дороги. Загорелась лампочка внутри, мать отворила несчастную обцарапанную дверь и подошла к детям. Гамбол тут же опешил прочь от младшего, когда вспомнил позу, в которой находился до приезда матери. 

– Как провели день? – улыбнулась мать и пригласила внутрь автомобильного салона. 

– Нормально, – огрызнулся старший и спрятал руки в теплых карманах. 

– Хорошо, миссис мама! 

Женщина надежно упрятала своих детей от холодной атмосферы улицы. Гамбол решил, что лучше провести поездку в телефоне, нежели в неловком молчании с братом. Ему написала Пенни, она предложила прогулку. Голубенький истинно упрямился, о чем и говорил подруге. Та не стала настаивать на идее и вскоре прекратила переписку, так как совсем неохотно отвечал её собеседник. 

Вскоре машина приехала. Мать высадила детей. Дарвин со счастьем побежал внутрь дома, а его брат остался на улице и вскоре предложил матери идею: 

– Я пойду прогуляюсь, мам.

Николь недоверчиво глянула на старшего сына – оставить это без причин и вопросов она не захотела. Она остановилась в своих делах и спросила:

– Но уже светает, на улице холоднеет. 

– Ничего страшного, я гулять долго не стану. Не волнуйся, я не замерзну. 

– Пенни с тобой пойдет? – резко насторожило Гамбола. Мать в чем-то его подозревает? 

– Нет, – осекся он и мило улыбнулся, чтобы загладить несуществующую вину, – я решил, что прогуляюсь один. 

Мать выдохнула и дала возможность выполнить задуманное. Гамбол тут же направился в парк, что находился недалеко. Неизвестно почему, но он хотел того самого одиночества, что описывают в грустным книгах. Сзади, словно по линии шага пролетела в то же направление парка птица, жутко напоминающая ворона. Голубенький не обратил на это внимания, но ему удалось понять, что эта птица все же пилотирует над ним...