1 глава

Боль... Никто не любит боль. Никто не любит получать травмы во время сражений или тренировок, не любит простужаться, не любит случайно резать палец ножом во время готовки. Это правильно, так и должно быть. Боль — реакция организма на то, что что-то идет не так. Никто не любит ее.

И все же Шото любил. В те моменты, когда ему было больно, он находил покой. Тодороки не знал, с чего все это началось. Не знал когда. Возможно, потребность в боли была у него с детства. С того самого момента, когда рука матери подняла чайник с кипящей водой над его головой. Возможно, это случилось позже, в более сознательном возрасте. Впрочем, это ведь совсем не важно. Какая разница, когда, как и почему.

Пугало ли это Тодороки? Скорее нет, чем да. У него не было привычки копаться в себе. Если с ним что-то происходило, то он просто принимал это, особо не задумываясь о своих чувствах. Так и с болью. Шото не пытался понять, по какой причине в какой-то момент обзавелся привычкой впиваться ногтями в ладони, кусать губу до крови, доводить себя до изнеможения на тренировках. Не пытался разобраться в себе, даже когда взял лезвие и намеренно провел им несколько раз по руке. Это просто происходило, это позволяло расслабиться. Шото это устраивало.

Однако он не хотел, чтобы кто-то догадался о его пристрастии. Тодороки понимал, что заниматься подобным плохо. Такое осуждается, а осуждение Шото нужно было меньше всего. Что ему по-настоящему было нужно — помощь. И Тодороки мог бы ее получить. Сейчас все не так, как раньше. Сейчас у него есть друзья. Тот же Мидория, Шото мог бы пойти к нему, будучи уверенным, что его не отвергнут, что с ним поговорят, поддержат. Но Тодороки к нему не шел. Он продолжал делать то, что делал, и его все устраивало.

  Ровно до тех пор, пока они с Бакуго не остались в раздевалке наедине. И тот не задержал взгляд на его запястьях слишком долго. На бледной коже не было порезов, лишь шрамы, едва заметные. Правда их природа все равно была слишком очевидна. Бакуго не дурак, он понял. А потом перевел взгляд на собственные сбитые костяшки. Он понимал что к чему слишком хорошо.

Бакуго не планировал ничего говорить. У него не было никакого желания копаться в чужих проблемах, но Тодороки сам заговорил.

— Не твое дело, — холодно бросил он.

Кацуки следовало согласиться. Это действительно совсем не его дело. Но что-то заставило его подойти ближе и схватить Тодороки за запястье левой руки. Именно там были шрамы, правую руку он никогда не трогал. Он не стал бы причинять боль своей матери.

Прикосновения. Шото вздрогнул, когда чужие теплые пальцы коснулись его кожи. Он совсем не привык, к тому, чтобы его трогали. Просто так, не во время тренировок или сражений. Бакуго держал крепко, но не слишком, а потом и вовсе расслабил руку. Чем-то это было похоже на нежность. Нежность — противоположность боли. Тодороки передернуло еще раз. Но руку он не убрал.

— Тебе это нравится? — спросил Бакуго.

— Отвали.

— Эй, грубить это моя фишка вообще-то.

Кацуки вновь сжал пальцы на чужом запястье, на этот раз сильно, так, чтобы стало больно.

— Ответь, — потребовал он.

— Я же сказал, тебя это не касается.

— Тогда почему ты все еще здесь? Почему не пытаешься ударить меня, например?

Шото не знал. Он даже не хотел высвободить руку из крепкой хватки Бакуго. Признать это было нелегко, но отчасти Шото нравилось чувствовать тепло чужой ладони, нравился сам факт прикосновения. Ему так этого не хватало.

— Знаешь, — начала Бакуго, так и не дождавшись ответа, — иногда мне тоже нравится это дерьмо. Помогает. Но я не как ты, не думай, что я режу руки, как какая-то малолетняя девчонка, — Кацуки вновь посмотрел на сбитые костяшки.

— Помогает от чего? — спросил Тодороки.

— Если я задам тот же вопрос, ты вряд ли ответишь, так что не твое дело, двумордый. Плевать почему. Но, — Бакуго усмехнулся, — у меня есть предложение. Только сначала ответь — тебе правда это нравится? Или ты делаешь это, чтобы привлечь внимание, или еще какая-нибудь хрень?

— Что ты хочешь предложить? — спросил Тодороки.

— Сначала ответь!

— Если я скажу да, то…

— Без «если».

— Да.

Лицо Кацуки стало абсолютно серьезным, и он сказал:

— Я предлагаю тебе боль. Боль и это…

Бакуго прижал Тодороки к стене и впился в его губы поцелуем. Целовал грубо, с напором, давая понять свои намерения. Так как давно хотелось. Шото не отвечал, но и не сопротивлялся, позволял делать с ним все, что угодно. Он потерял контроль, и ему это нравилось. Почти так же сильно, как боль.

— Я не люблю спрашивать дважды, но лучше хорошенько подумай: тебе это надо?

— Что будет, если я соглашусь?

—  Мне нравится боль, как и тебе, но еще больше я люблю ее причинять. Так что, ты получишь, то чего хочешь, если хочешь. Боль. И секс.

Тодороки провел языком по губам, припухшим после поцелуя. Странно, но он ни на миг не задумался о том, что происходящее сейчас неправильно. Понятия того, что правильно, а что нет, давно стерлись для него. Причинять себе боль тоже неправильно. Но Шото это делал. Так что ему мешает позволить Бакуго причинить себе боль? А секс? Тоже неправильно, но секс — это близость, которую, в отличии от боли, никак нельзя дать самому себе. Близость, которой так отчаянно не хватает.

— Эй, двумордый, если ты хоть на один процент не уверен, не трать мое время, — сказал Бакуго.

Но Тодороки не сомневался. Он высвободил свою руку, но лишь для того, чтобы тут же переплести их с Кацуки пальцы, и сам поцеловал его.

— Я уверен.