Лэштон.

-Ты думаешь, я не вижу? – широкая ладонь с глухим стуком ударила в стену у головы Люка.

Парень был перепуган, Эштон не на шутку разозлился и выглядел сейчас в два раза больше Люка. Его глаза пылали яростью, но было в них что-то еще, едва уловимое во мраке гримерки. Отвращение? Может быть. 

-Что не видишь? – голос блондина дрожал и срывался.

- Как ты постоянно смотришь на меня? – гнев Ирвина ощущался почти физически. – Черт побери, да весь мир уже это заметил!

- Я... - Люк не находил оправданий своему поведению. Сказать что это не так – значит соврать, глупо и по-детски. Эштон поймал его с поличным.

-Просто не смей приближаться ко мне,  Люк! Ни на шаг. – Праведный гнев неустанно бурлил внутри Эша, заставляя его ноздри раздуваться, а кровеносные сосуды в глазах доходить до предела и даже кое-где лопаться. Мельчайшие капельки пота алмазной сетью покрывали перекошенное от нахлынувших эмоций лицо. Парень сорвался с места, бросив подавленного и разбитого бывшего друга сотрясаться от скрытой душевной боли. Нет, Люк не плакал, просто смотрел вслед Ирвину, до крови закусив губу и в отчаянии стукнувшись затылком о стену как можно сильнее.

Эштон метался по улицам города, впервые в жизни напрочь игнорируя фанатов и вообще всех людей вокруг. Он не находил себе места в огромном Лиссабоне, теряясь среди сотен запахов, улиц, слов, машин. Все это давило на него так, как только может давить на человека, недавно открывшего, что лучший друг влюблен в него по уши уже не один год. Сама эта мысль не укладывалась в голове, терзая разум раскаленными плетьми безумия происходящего. Словно все это лишь лихорадочный бред пациента какой-нибудь клиники для душевно больных.  Но он искал выход, и нашел его.

Спустя какое-то время, промчавшееся мимо сознания парня вереницей образов и букв, он уже сидел за ударной установкой, судорожно сжимая палочки. Все чувства покинули широкую грудь, стоило рукам начать отбивать ритм, постепенно набирающий темп. Он стучал в барабаны, отдавая всего себя безраздельно, пробивая границу меж реальностью и музыкой, уничтожая время, мысли и себя самого. Да, это то, в чем Эштон сейчас так отчаянно нуждался. Забвение. Нирвана.

Проходили часы, а парень все никак не мог прекратить, пока пальцы не оказались стерты в кровь, а руки вообще перестали подчиняться. Он попытался подняться со стула, но лишь обессилено рухнул на пол рядом с родной установкой. Воспоминания снова накатили неумолимым, грязным цунами, окутывая его сознание и разрушая иллюзию освобождения. Все снова вернулось к началу.

Громкий, утробный рык вырвался из-за стиснутых губ, ледяные слезы хлынули из сомкнутых глаз, заставляя остатки воли раскиснуть и вылиться вместе с ними. Эштон просто не понимал, что происходит, он ведь никогда не был ТАКИМ, так почему ему безумно жаль сказанных слов? Почему ему так больно думать об испуганном выражении лица Люка? Что-то очень, очень странное творилось с ним.

Сил не было даже на то, что бы подняться с пола. Эштон оглядел комнату мутным взором и провалился в глубокий сон без сновидений, успев лишь подумать, что парни его прибьют – завтра концерт, а он совершенно не в форме.

С трудом разлепив опухшие веки, Ирвин обнаружил себя на полу в обнимку с барабаном и палочками. Горестно усмехнувшись, он откинул ненужные мысли и тяжело поднялся. Руки, словно переваренные спагетти, голова гудит, пальцы воют от натертых мозолей и требуют смыть с них небольшие капельки крови. Душа вывернута наизнанку.

Эш поковылял прочь из студии, мечтая о глотке чистой воды и чего-нибудь против удушливой тупой боли в сердце.

И снова фанаты оказались злостно проигнорированы, а прохожие вообще откинуты как лишняя информация. Зарулив в какое-то кафе, парень заказал огромную чашку кофе и уставился отсутствующим взглядом прямо перед собой. Он не мог больше терпеть ощущение ненависти к себе и ужаса от того, что он сотворил с Люком. В голове то и дело всплывали картины их совместных прогулок, веселья и прочей лабуды, которой они обычно занимались. Даже в самых тупых и безумных шутках Люк всегда поддерживал его. Всегда был рядом, на расстоянии вытянутой руки, но ближе старался не приближаться без надобности. Садился по другую сторону дивана, если он, Эш, сам не приземлялся рядом. Всегда в одном шаге от него, и никогда ближе. Он ждал.

И снова осознание своей ничтожности и отвратности настигло Ирвина, заставляя спрятать лицо в дрожащие, кровоточащие ладони.

Где-то внутри, он уже знал ответ на повисший в воздухе вопрос. Он уже знал, что ему делать.

Не дождавшись заказанного кофе, Эш сорвался с места, стремительно направившись в сторону их отеля. Люк должен был быть в комнате. Он не мог никуда уйти, не после вчерашнего.  Слишком грубо обошелся с ним Ирвин.

Распахнув дверь их номера, парень обнаружил звенящую тишину и пустоту. Никого не было. Он уже было собрался бить тревогу, обзванивать всех, с кем мог уйти Хеммингс, но тут открылась дверь ванной комнаты.

-О, Боже, как ты меня напугал! – Эштон кинулся к остолбеневшему Люку, замершему с незавязанным поясом от банного халата в руках.

С его мокрых, взъерошенных волос капала вода, теряясь в белизне махровой ткани, взгляд был крайне удивленным, ресницы намокли и почернели от воды. От него пахло свежестью и ароматом разгоряченного тела.

- Прости меня. – Эш стоял в дверях, боясь быть отвергнутым. Он не знал, что будет дальше.

Люк улыбнулся, робко и мило, как умел только он. Люк улыбнулся и кивнул, прощая любимому свое разбитое сердце и искореженную душу.

Эш готов был вот-вот заплакать вновь. Поддавшись неясному, странному порыву он в два шага преодолел расстояние, что разделяло их, и осторожно коснулся мягких, теплых губ Люка. Нечто теплое и странное растеклось в душе, как кленовый сироп растекается по горячим, свежим оладьям. Ирвин только что совершил то, чего бы никогда в жизни не сделал, если бы не Хеммингс. И он был счастлив. Ведь в его руках сейчас был Люк, настоящий Люк, тот самый, что однажды согласился принять Эштона в группу, что путал и забывал слова, тот самый, что вчера был уличен в преступной любви к другу. Это был Люк, которого Эштон знал, и которого согласен был любить, пусть и втайне от всего мира. О такой любви, к сожалению, не принято кричать. Но и того, что было у этих двоих, оказалось достаточно для счастья.