Пролог. Бездарный очерк.

Мрачная комната, утонувшая в мертвенной мгле, всем видом демонстрирует свою пустынность: посеревший от осевшей пыли паркет, спертый воздух и плотно задернутые гобеленовые шторы, открытая дверца массивного шкафа и вывалившиеся из него вещи, одной кучей лежащие подле низких, но крепких ножек. С первого взгляда можно безошибочно сказать, что хозяин забросил свое жилище уже давно.

Устало выдохнув, девушка делает твердый шаг навстречу царящему в помещении полумраку и целенаправленно идет к окну, чтобы одним резким движением раздвинуть тяжелые шторы в стороны, позволить солнечному свету пробиться сквозь стекло грязных окон и плавно распылиться по безжизненной комнате. Зажимая нос рукой в попытке не вдохнуть взметнувшуюся пыль, девушка, поворачивая оконную ручку против часовой стрелки, открывает форточку, а затем поворачивается лицом к стоящей в правом углу прикроватной тумбе, невольно зацепившись сосредоточенным взглядом за старую, поблекшую фотографию в нелепой зеленой рамке. Грустная улыбка мимолетно касается бледных губ.

Микаса неуверенно шагает вперед и невесомо касается кончиками пальцев пыльного стекла. Она прекрасно помнит тот момент, что запечатлен на фотографии: солнечный июльский вечер, багровый закат, они всей семьей отдыхают на природе, и по беспечно улыбающимся лицам трудно даже предположить, что вскоре все изменится. Изумрудные глаза блестят и переливаются аквамарином на снимке, яркая улыбка едва ли не слепит глаза, делясь со всеми безграничным счастьем — самым искренним и родным. Кажется, это был последний вечер, когда все могли так искренне…

Поймав себя на совершенно ненужных сожалениях, девушка резко одергивает руку, неловко прочищает горло и опускается на колени.

Она пришла сюда не за этим.

Быстро сориентировавшись, Микаса дергает на себя маленькую округлую ручку, заставив старую деревянную дверцу с противным скрипом поддаться и предоставить хмурому взгляду содержимое тумбы. На деревянных полках ничего необычного: краски — масло и акрил, — сотни различных кисточек, перепачканные тряпки, несколько альбомов, палитра, канцелярский нож, огромные наборы цветных и простых карандашей различной мягкости, мелки.

Достав первый попавшийся альбом, девушка торопливо пролистывает страницы, полностью изрисованные удачными и не очень набросками.

Не обнаружив желаемого, она быстро возвращает альбом на место и, поднявшись с колен, кидается к заправленной на скорую руку кровати. В спешке откинув матовый черный плед, она отбрасывает одеяло к изножью узкой односпальной кровати, подушка улетает следом…

С тонких губ срывается разочарованный выдох.

Пусто.

Отчаявшись, девушка сбрасывает все лежащее на постели на пол, складывает вдвое грязный топпер и раздосадованно ругается, не найдя пропажу и там.

Она быстро достает телефон, включает тусклый фонарик в надежде на то, что такого освещения ей будет достаточно, и падает на колени, оперевшись локтями о пыльный пол. Тонкий луч разрезает темень под кроватью, ярко выделяя освещаемые участки, скользит по кремовым обоям, темному плинтусу и переползает на пол, хаотичными рывками изучая пустоту. Первое время ничего не происходит, однако вскоре он натыкается на маленький, но толстый черный блокнот в кожаном переплете, закрытый неприметным ремешком.

— Наконец-то, — облегченно выдыхает Микаса и, просунув руку под кровать, достает блокнот.

Она бережно и аккуратно стряхивает с него сантиметровый слой пыли. Быстро расстегнув незатейливую пряжку, девушка открывает первую страницу и впивается напряженным взглядом в рукописные строчки… Однако вскоре раздосадованно ругается:

— Блядь…

Текст написан разборчиво, буквы выведены каллиграфическим почерком, вот только прочесть его не представляется возможным — пугающе красивые слова на незнакомом языке режут глаза, словно насмехаясь над ней, не давая сосредоточиться.

«Поэтому Эрен попросил передать блокнот… Ему?..».

Устало поднявшись на ноги, девушка смахивает пыль с колен и поправляет задравшуюся авиаторку.

Поняв, что делать в заброшенной квартире ей больше нечего, она вновь подходит к окну, закрывает створку и широким шагом выходит в маленький коридор, по пути прихватив оставленную на деревянном табурете сумку. Точным движением закинув блокнот в крайнее отделение, она достает из правого кармана брюк ключи от мотоцикла и быстро выходит в подъезд, не желая ни секундой дольше находиться в пугающей своей безжизненностью квартире. Не забыв запереть входную дверь, Микаса в спешке выходит на лестничную клетку и, ритмично цокая высокими шпильками, спускается по широким ступеням.

Мыслями она уже совсем далеко от невысокого домишки, в котором когда-то жил ее сводный брат: она с едва заметной полуулыбкой на дрожащих губах вспоминает о том, какой скандал закатил Эрен родителям, чтобы ему разрешили наконец-таки съехать и свободно творить, утопая в мире холстов и красок.

Микаса знала, как нежно и трепетно юноша относился к своей работе, и любила наблюдать за, казалось бы, бесконечным процессом. Она с интересом смотрела на то, как Эрен тщательно изучал холст, всматриваясь в пустую белизну, как он прослеживал сюжет, цветовую гамму и масштабы будущего шедевра. Ей нравилось наблюдать за тем, как брат сутками напролет рисовал и неистово бесился, когда что-то шло не так. Она любила успокаивать разбушевавшегося Эрена и подталкивать к нему непослушную музу, заставляя импульсивного художника вновь взяться за кисть и творить дальше. Ее вдохновляло то, что на куске загрунтованной тряпки постепенно появлялись непонятные очертания — они танцевали, сливались и нехотя обращались в реалистичные фигуры….

Но все это было в прошлом. В том прошлом, в котором родительская чета Йегеров даже не знала, что судьба подбросит их сыну такое испытание в виде… Него.

С того момента наблюдать за Эреном стало неинтересно — на полотнах появлялись лишь портреты одного и того же человека в разных позах и ракурсах, при разном освещении. Брат писал их по памяти.

Тонкие брови незаметно сходятся к переносице, из-за чего на лбу появляются выразительные морщины, а бледные губы сжимаются в тонкую линию.

Если бы она только смогла запретить Эрену тогда идти на пирс в разгар бури, она бы…

Ох.

Широким шагом выйдя из подъезда, девушка направляется к подаренному родителями на день рождения мотоциклу, блестящему в свете переливающихся дождевых капель. Быстро вставив ключ в зажигание, она поднимает сидение, закидывает сумку внутрь специального отсека, достает грязную тряпку и небрежно протирает ей сиденье. Вернув промокшую тряпицу на место, Микаса возвращает сидение в исходное положение и пробегается по коже подушечками пальцев…

Брат любил выкрасть у нее ключи и угнать мотоцикл, беспечно смеясь оскорблениям и крикам матери, летящим вслед. Отец на подобные выходки лишь нежно улыбался и бережно прижимал жену к себе, успокаивая словами о том, что все будет в порядке: мол, все же Эрен взрослый парень, и он знает, что делает.

Отогнав от себя лишние мысли, Микаса перекидывает правую ногу через байк, поудобнее усаживается на изогнутом сидении и надевает шлем. Уверенно обхватив длинными пальцами ручки руля, девушка на пробу слегка прокручивает правую и, услышав глухой рев, снимает мотоцикл с подножки, плавно трогаясь.

Наверняка он даже не захочет ее слушать: выставит за дверь, едва пробежится взглядом по смутно знакомым чертам лица. Но она не даст ему так просто уйти. Не в этот раз. Однажды он уже исчез, и на его поиски девушке пришлось потратить не один год, но теперь ему не удастся раствориться в воздухе. Пускай видеть его не хочется совсем, Микасе придется переступить через себя — раз того хотел брат, это необходимо.

Приглушенный пластиком шлема рев мотора и едва уловимый шелест колес по мокрому асфальту помогают сосредоточиться.

Дорога стелется бесконечным полотном.

Изредка обгоняя автомобили, байк ловко лавирует в потоке движения, не сбавляя скорости, и вскоре выезжает на кишащий прохожими перекресток.

Девушка плавно нажимает на правый рычаг и, одну ногу спустив на землю, удерживает равновесие, напряженным взглядом следя за весело шагающим по неоновой панели в такт меняющимся цифрам зеленым человечком. Пара секунд, и обратный отсчет заканчивается, а человечек останавливается, загоревшись неоново-красным.

Оттолкнувшись от асфальта, Микаса срывается с места, перестраиваясь в полосу, сворачивающую вправо. Встроившись в гремящий ряд транспорта, девушка уверенно набирает скорость и передвигается свободнее, то выскальзывая из стройной линии, то вновь вливаясь в ровную колонну.

Улицы проносятся одна за другой, многоэтажки постепенно сменяются стандартными невысокими домами из выцветшего кирпича со старой, но надежной крышей.

Здесь можно как следует разогнаться — транспорта на дорогах жилого района в самый разгар рабочего дня практически нет: все дети, норовящие попасть под колеса, — в школах и садах, а взрослые либо растасованы по офисам и рынкам, либо отсиживаются дома.

Рев мотора постепенно нарастает, разрезая мирную тишину, но вскоре стихает, растворившись за углом. Микаса никогда не бывала здесь, однако она управляет мотоциклом уверенно, будто знает всю паутину городских дорог наизусть. Поворот налево, затем несколько километров прямо, повернуть направо и на развилке поехать в сторону коттеджного поселка. Еще немного, и байк скрывается в коридоре устремляющихся в небеса столетних сосен, обрамляющих совсем недавно отремонтированную узкую дорогу.

Успев зацепиться внимательным взглядом за проскользнувший указатель, девушка немного сбавляет обороты и сосредоточенно следит боковым зрением за заросшими обочинами, выискивая скрытую пышной растительностью колею, ведущую к небольшому скопу кирпичных домов.

Через пару сотен метров узкая тропка, выстеленная черной резиновой сеткой, наконец-таки попадается на глаза, и Микаса уверенно сворачивает на нее, чуть сбавив скорость.

На фоне шумящего, пыльного города пустынные поля и тропы соснового бора кажутся заброшенными, и лишь ухоженные частные домики с горящими окнами говорят об обратном.

Одной рукой удерживая руль, девушка приподнимает створку шлема, и тонкий запах луговых цветов сразу же ударяет в ноздри. Влажный и чистый воздух с нотками сена и каких-то неизвестных трав заботливо очищает забитую опасениями голову, укрывает невесомым одеялом расшатанные нервы, позволяет расслабиться и впервые за пять лет вдохнуть полной грудью.

С тихим гулом проносясь мимо опрятных участков, скрытых невысокими плотными заборами, Микаса даже не замечает, как подъезжает к самой окраине — к последнему дому, ничем не похожему на остальные. На этой территории нет пышных садов и кустарников, усыпанных ароматными спелыми ягодами, нет ярких беседок, нет высоких и мощных построек. На участке виден лишь жилой дом, скрытый от посторонних высоким кованым забором, несколько кустов белых роз да широкие качели возле искусственного озерца.

«Даже от его жилища веет холодом».

Микаса, плавно вжав рычаг в ручку до упора, тормозит рядом с отдаленным от остальных коттеджем.

Бережно подтолкнув подножку, девушка облокачивает на нее мотоцикл, после чего ловко спрыгивает на землю. Изучая взглядом гордый в своем одиночестве дом, она достает из отсека сумку и перекидывает ее через плечо.

Все, вплоть да ауры, окружающей немалый участок, указывает на отдаленность от мира его хозяина, на его отреченность и любовь к спокойствию и тишине. Даже от мелких дождевых капель, осевших на белоснежных лепестках изящных, грациозных цветов, веет холодом.

Поглубже вдохнув терпкий аромат мокрой хвои, Микаса смело шагает к калитке с пристроенным к кованой дверце домофоном.

Девушка уверенно нажимает на кнопку вызова и с облегчением понимает — пути назад уже нет. Теперь будет легче, каким бы ни был исход грядущей встречи.

Несколько гудков ловко играют на нервных струнах, разрезая мертвую тишину надвое. Однако пытка не длится долго — девушка не успевает даже начать беспокоиться, как гудки прерываются, возобновляя гробовую тишину.

Сперва ей кажется, что мужчина просто-напросто сбросил трубку, не желая нарушать вечный покой, но огонек рядом с выгравированным колокольчиком загорается зеленым, оповещая о принятии вызова.

— Добрый день, Ривай, — прочистив горло, твердо говорит девушка.

Подрагивающими от волнения руками она снимает с головы мешающий обзору шлем. Несмотря на легкую панику, говорить удается твердо и четко, что немного прибавляет Микасе уверенности.

— Я бы хотела обговорить с Вами один перевод. Мне нужно, чтобы… — Договорить она не успевает — тихий писк открывшегося замка сбивает ее с мысли.

Дверь сама слегка подается вперед, пропуская незнакомку на территорию пустынного участка.

Девушка обхватывает пальцами кованую ручку и легко дергает ее на себя, но сделать хоть шаг навстречу дому короля одиночества не решается, ожидая появления самого хозяина. Однако проходит минута, другая, а тот все не объявляется. Микаса понимает: ей дозволено пройти в дом самостоятельно.

Она нерешительно ступает на выложенную обточенной галькой тропинку и, прикрыв за собой дверцу калитки, неуверенным шагом направляется к дому.

Вокруг тишина: ни насекомые, ни ветер не осмеливаются нарушить гробовое молчание, обеспечивающее покой владельцу виллы. Даже воздух здесь кажется каким-то особенным — он словно отдает взявшейся из ниоткуда морозной свежестью.

Мягкая трава, стелющаяся подле искусственной тропки, неестественно прибита тяжелыми дождевыми каплями, она блестит, переливаясь в солнечных лучах. Розы приветливо кланяются под тяжестью намокших бутонов, пропуская неожиданную гостью к своему хозяину, и девушка прослеживает взглядом белоснежный лепесток, слетевший с бутона на землю.

Тропинка — короткая, но изящная — заканчивается быстро, и Микаса даже не успевает заметить, как под ногами вырастают каменные ступени, ведущие к спрятанной от чужих глаз тюлем террасе.

Сквозь просвечивающуюся ткань виднеется мутная фигура, повернувшаяся спиной к гостье, и девушка, глубоко вдохнув, дергает на себя дверь, сколоченную из декоративных балок.

Мужчина, за которым так долго гонялась девушка, сейчас в метре от нее: вальяжно расположился в огромном кресле-качалке. Оперевшись локтем о плетеную ручку, он лениво стряхивает на пол пепел с конца дорогой сигары и, кажется, даже не замечает присоединившейся к нему дамы.

«Сделай пару шагов, скандально разверни кресло лицом к себе, заставь его посмотреть в глаза и ударь побольнее, как хотела все эти пять лет!» — Злобно приказывает сознание, однако девушка продолжает стоять на месте.

— Микаса. — Хозяин дома холодно приветствует посмевшую нарушить его покой девушку.

Рукав тяжелого махрового халата легко спадает вниз, оголяя жилистое предплечье — на глаза тут же попадается успевший затянуться шрам, однако мужчина не обращает на это внимания.

— Ривай, — в той же манере выдавливает из себя девушка, наконец-таки совладав с дрожащим от волнения голосом. — Давно не виделись.

Микаса ждет ответа, ожидая услышать от собеседника хоть что-то существенное, однако тот не оправдывает ее надежд — лишь тихо хмыкает на такой бесстрастный тон. Выдохнув в теплый воздух клуб дыма, он с явной неохотой поднимается с насиженного места и откладывает сигару на резной стол.

Вместо возражений и прочих ненужных слов, он лишь статно поворачивается лицом к знакомой и дарит ей спокойный взгляд.

И без того бледная кожа стала еще на несколько тонов белее, на шее можно проследить сеточку синих вен, серебристые глаза стали серыми, совершенно обычными, под ними пролегли черные круги.

— Вы почти не изменились, — сухо замечает гостья, бережно отложив драгоценный шлем на резной стол.

— Ты сказала, что пришла обсудить какой-то перевод. Будь добра, не отходи от темы, — спокойно отвечает мужчина. Ривай делает неторопливый, грациозный шаг навстречу Микасе. — Все еще хочешь обсудить? — Отстраненно спрашивает он, и девушка, тяжело сглотнув, кивает. «Терпи», — приказывает она себе, и Ривай скупо кивает в ответ. — Пройдем в мой кабинет.

Холодный тон противно режет слух, и Микаса недовольно поджимает губы, однако кивает и следует за прошедшим в основное здание мужчиной.

— Я не работаю за бесплатно. Ты ведь это понимаешь? — Холодно спрашивает Ривай, неспешно поднимаясь по обитым ковром ступеням каменной лестницы. — Даже учитывая наше знакомство.

— Я заплачу, сколько потребуется, — бесстрастно отрезает Микаса и, запоздало заметив, как на чистом полотнище расцветают мокрые следы от ее сапог, останавливается.

Ривай же, проследив за ее взглядом, бесстрастно роняет:

— Не обращай внимания — уборщица справится с этим.

Микаса удивляется, однако виду не подает.

«Видно, ты и вправду сильно изменился, раз решил променять уборку на работу».

Не говоря ни слова, знакомые проходят по короткому коридору мимо многочисленных дверей и арок, пока не замечают массивную дубовую дверь, ведущую в кабинет.

Сняв с шеи едва заметную нитку, на которой безвольно болтается ключ, Ривай неторопливо открывает замок и толкает дверь вперед, рукой указывая в сторону пустующей комнаты.

— Прошу.

По привычке следуя правилам этикета, он пропускает даму вперед и лишь после этого заходит сам, бережно прикрыв за собой дверь.

В обставленном старинной мебелью помещении Микаса не находит ничего необычного: пара книжных шкафов, доверху забитых дорогими изданиями, массивный деревянный стол возле широкого окна с аккуратно разложенными стопками каких-то бумаг на нем, кожаное кресло да пара мягких стульев.

— Присаживайся и рассказывай. Не трать мое время, — сухо бросает Ривай и, обогнув стол, грациозно опускается в массивное кожаное кресло. Откинувшись на спинку, он степенно позволяет говорить: — Внимательно тебя слушаю.

Микаса хочет сказать, но не может: она чуть приоткрывает губы, но из сжатой тисками груди вырывается лишь отчаянный хрип.

Девушка, так и не решившись уйти с прохода и воспользоваться предложением присесть, продолжает молчать, склонив голову.

Ядовитый, болезненный осадок в душе не дает свободно говорить об этом, тем более — рассказывать об этом ему, но она, осознав отчаяние ситуации, понимает: Ривай имеет право знать.

— Эрен погиб.

Холодный взгляд прожигает затылок, он наполняется чем-то неизвестным — каким-то мрачным, несносным чувством, название которого Микасе не известно.

— Как давно? — В голосе Ривая, как и ожидалось, ничего — ни горечи, ни сочувствия, лишь мертвенный холод.

— Пять лет.

Говорить об этом не хочется совсем, но, перешагнув через себя, девушка поднимает голову и уверенным шагом направляется к столу, на ходу доставая из сумки драгоценный блокнот.

— Вот, — тихо шепчет она, трясущимися от бессилия руками протягивая мужчине последнее, что может объяснить беспричинную смерть ее брата. — Это его дневник. В своей предсмертной записке он попросил, чтобы именно Вы прочли его и… — Микаса выпаливает все на одном дыхании, горькая слеза срывается с густых ресниц на щеку.

Она не замечает, как ледяные ладони подхватывают трясущиеся руки, как они аккуратно сжимают, заставляя стиснутые в судороге пальцы расслабиться и отпустить блокнот — тот с грохотом валится на пол. Ривай еще несколько секунд держит трясущиеся руки в холодных ладонях, давая Микасе немного времени на то, чтобы прийти в себя, однако спустя мгновение отпускает их и грациозно склоняется к уроненной книжечке. Подняв дневник, он бережно кладет его на стол, аккуратно поддевает шпенек и вытаскивает блокнот из переплета, после чего с трепетом открывает первую страницу, исписанную мелким и убористым, но аккуратным почерком.

В мутно-сером своде туч уставших глаз пробегает молния боли, тонкие брови сходятся к переносице, а сосредоточенный взгляд скользит между строк, явно опасаясь вчитываться в слова. Только теперь, когда мужчина с грустью замечает особенности некоторых букв, Микаса видит, как ему плохо, и это разбивает трепетное сердце.

Ривай скользит кончиками пальцев по строчкам, то и дело останавливаясь на отдельных буквах, и на подрагивающих губах застывает корявая усмешка. Вот у буквы «ä» точки стоят криво — не в точности над буквой, как должно быть, а чуть левее. У прописной буквы «Ü» нет нижнего хвостика соединения, отчего кажется, будто она живет сама по себе, не принадлежа ни одному из стоящих рядом слов…

широким шагом покидает кабинет.

Хлопком двери она ставит точку в разговоре.

Она вернется. Обязательно. И заберет то, что по праву принадлежит ее любимому брату. Без единого сомнения сожжет этот блокнот, как и просил Эрен, только она никогда не узнает причину его смерти — ее будет знать только Ривай.