3 часть
«И знаете почему?»
«Нет - если только причина не в том, что театр набит до отказа».
«О, нет! Просто, играя гавот, я чувствовал, что меня кто-то слушает».
«Кто-то?!» - переспросили молодые люди и рассмеялись.
«Вы думаете, среди французской публики, особенно на благотворительных концертах, много людей, которые слушают? Я имею в виду тех, кто слушает внимательно и воспринимает всей душой и всем сердцем. Молодые люди любезничают с дамами, а те изучают туалеты друг дружки; скучающие отцы либо думают о подъеме и падении акций, либо считают газовые лампы и прикидывают, во сколько обошлось освещение».
«И все же в такой толпе обязательно найдется внимательный слушатель, и не один», - сказал Одилло, адвокат.
«О да, разумеется! Например, барышня, что напевает только что сыгранную пьесу; но едва ли найдется более одного, - как бы это выразить? в общем, более одного сопереживающего слушателя».
«А что значит "сопереживающий слушатель"?» - спросил Куртуа, биржевой маклер.
«Человек, с которым как будто устанавливается связь; кто-то, кто, слушая, чувствует то же, что чувствую я, когда играю, у кого бывают те же видения...»
«Что?! Во время игры у вас бывают видения?» - удивлению спросил кто-то из стоявших рядом.
«Как правило, нет, но когда у меня находится сопереживающий слушатель - всегда».
«И часто у вас бывает такой слушатель?» - проговорил я, ощутив сильный укол ревности.
«Часто? О нет! Редко, очень редко, почти никогда, а если и бывает, то...»
«Что тогда?»
«Все равно не такой, как сегодня».
«А если у вас нет слушателя?» - спросил Куртуа.
«Тогда я играю механически и как-то банально».
«Вы догадываетесь, кто был вашим слушателем сегодня?» - сардонически улыбаясь, спросил Брайанкорт и плотоядно взглянул на меня.
«Конечно же одна из множества прекрасных дам, - промолвил Одилло. - Вы счастливчик».
«Да, - добавил кто-то, - хотел бы я быть вашим соседом за табльдотом, чтобы после того, как обслужите себя, вы передавали блюдо мне».
«Это некая прекрасная девушка?» - предположил Куртуа.
Телени пристально посмотрел мне в глаза, слабо улыбнулся и ответил:
«Возможно».
«Как вы думаете, вы когда-нибудь узнаете своего слушателя?» - осведомился Брайанкорт.
Телени вновь остановил взгляд на мне и еле слышно произнес:
«Возможно».
«Но каким образом вы раскроете эту тайну?» - спросил Одилло.
«Его видения должны совпасть с моими».
«Я знаю, каким было бы мое видение, если бы таковое мне явилось», - промолвил Одилло.
«И каким же?» - осведомился Куртуа.
«Две лилейно-белых груди с сосками, похожими на два розовых бутона, а ниже две влажные губки, словно розовые створки раковины, которые по мере пробуждения страсти раскрываются и впускают в сочный роскошный мир темно-кораллового цвета; и еще эти две пухлые губки должны быть окружены нежно-золотистым или черным пушком...»
«Хватит, хватит, Одилло, от вашего видения у меня слюнки бегут и язык жаждет почувствовать вкус этих губок», - проговорил биржевой маклер, сверкая глазами, как сатир; он явно был возбужден.
«Не это ли ваше видение, Телени?»
Пианист загадочно улыбнулся:
«Возможно».
«Что касается меня, - сказал один из молодых людей, до сих пор хранивший молчание, - то видение, навеянное "Венгерской рапсодией", было бы либо о бескрайних равнинах и цыганских таборах, либо о людях в круглых шляпах, широких штанах и коротких жакетах, скачущих на горячих лошадях».
«Или об одетых с иголочки солдатах, танцующих с черноглазыми девушками», - добавил кто-то.
Я улыбнулся, подумав о том, насколько мои видения отличались от описываемых. Телени, наблюдавший за мной, заметил движение моих губ.
«Джентльмены, - сказал он, - видение Одилло было вызвано не моей игрой, а некой красивой девушкой, которую он пожирал глазами; что до ваших - то это просто реминисценции картин или балетов».
«Так какое же видение было у вас?» - спросил Брайанкорт.
«Я хотел задать вам тот же вопрос», - парировал пианист.
«Мое видение было похоже на видение Одилло, хотя и не во всем».
«Тогда, это, должно быть, была le revers de la medaille оборотная сторона, - рассмеялся адвокат. - То есть два прелестных белоснежных холмика, а в глубокой впадинке - крохотное отверстие с темными краями, или, вернее, с коричневым ореолом».
«Ну хорошо, а теперь поведайте нам о своем видении», - настаивал Брайанкорт.
«Мои видения столь туманны и расплывчаты, они так быстро рассеиваются, что я не могу их запомнить», - уклончиво ответил музыкант.
«Но они прекрасны, не так ли?»
«И ужасны», - добавил он.
«Словно божественный труп Антиноя, плывущий по мрачным водам Нила при серебристом свете опаловой луны», - сказал я.
Все молодые люди посмотрели на меня с изумлением. Брайанкорт резко рассмеялся.
«Вы поэт или художник, - произнес Телени, глядя на меня из- под полуопущенных век. Он немного помолчал. - Вы правы, это действительно смешно; однако не стоит обращать внимания на мои фантазии, ибо в сочинении каждого художника всегда так много безумного». Глаза его были печальны; он метнув на меня быстрый неясный взгляд и добавил: «Когда вы узнаете меня лучше, то поймете, что во мне больше от безумца, чем от художника».
Он вынул сильно надушенный тонкий батистовый носовой платок и вытер пот со лба.
«А теперь, - сказал он, - не стану вас задерживать своими пустыми разговорами, не то патронесса рассердится, а я не могу позволить себе вызвать неудовольствие дам, не так ли?» - и он украдкой взглянул на Брайанкорта.
«Это было бы преступлением против прекрасного пола», - ответил тот.
«Более того, другие музыканты скажут, что я сделал это назло, ибо никто не наделен такой силой ревности, как любители - будь то актеры, певцы или музыканты, так что au revoir.
Затем, удостоив нас поклоном более низким, чем ранее - публику, он уже было собирался уйти, но снова остановился:
«Но вы, месье де Грие, вы сказали, что не собираетесь оставаться; могу я просить об удовольствии составить вам компанию?»
«С радостью», - отвечал я нетерпеливо.
Брайанкорт вновь иронично улыбнулся - почему, я понять пе мог. Потом он стал напевать мелодию из модной тогда оперетты «Мадам Ане»; я разобрал лишь слова "Il est, dit-on, le favori", которые он намеренно выделил.
Телени, который слышал их так же хорошо, как и я, пожал плечами и что-то процедил сквозь зубы.
«У чёрного хода меня ждет экипаж, - сказал он, мягко взяв меня под руку. - Однако если вы предпочитаете пройтись...»
«Именно так - в театре ужасно душно».
«Да, очень душно», - повторил он, очевидно, думая о чём- то другом, и совершенно неожиданно, словно пораженный внезапной мыслью, спросил: «Вы суеверны?»
«Суеверен? - Его вопрос меня ошеломил. - Да, наверное».
«А я очень суеверен. Думаю, такова моя природа, - видите ли, во мне сильны цыганские черты. Говорят, что образованные люди не суеверны. Так вот, во-первых, я получил жалкое образование, а во-вторых, я полагаю, что, если бы мы действительно разгадали тайны природы, мы, возможно, смогли бы объяснить все те странные совпадения, что происходят постоянно».
Он внезапно замолчал, а потом спросил: «Вы верите в передачу мыслей, чувств?»
«Ну, я не знаю... я...»
«Вы должны верить, - сказал он решительно. - У нас ведь было одно и то же видение. Сначала вы увидели Альгамбру, сверкающую в огненных лучах солнца, не так ли?»
«Так», - ответил я удивленно.
«И вы подумали, что хотели бы позвать ту могущественную губительную любовь, что разрушает и тело, и душу? Не отвечайте. После этого - Египет, Антиной и Адриан. Вы были императором, я был рабом».
Потом, словно разговаривая с собой, он задумчиво добавил: «Кто знает, возможно, однажды я умру за вас!» И его лицо приобрело то милое смиренное выражение, какое бывает у статуй полубогов.