Доминант

Признаться честно, Юнги всегда считал себя сильным человеком. Его холодный с виду характер, отстранённое равнодушие к окружающему миру, способность стойко переносить обиду и трудности, умение не растерять себя в особо экстренных ситуациях — всё это он. Он почти что эталон спокойствия и непоколебимости.

Юнги всегда считал себя независимым. Его не волнует ничего, что касается других, чужих ему людей. И он не так отзывчив ко многим вещам, не касающимся его родных или близких. Мин Юнги — нерушимая система независимых принципов и уравновешенности. Самоконтроль и воплощение хладнокровия.

Эталон.

Он так думал. Пока в его жизни не появилась эта язва в волосатых тапках и с очками на затылке. Ким Тэхён ворвался в его личное пространство нагло и неуклюже, уместно сказать — даже банально, налетев на него с разбегу в толпе и опрокинув свой кофе на его пиджак. Юнги тогда ожидал чего угодно от этого парня, от классики до авангарда: что он будет лепетать извинения, оттирать его рубашку, пытаться помочь встать или же напротив — разозлится, скажет "куда прёшь?", "слепой или да?", пошлёт и уйдёт с гордо поднятой головой, но Тэхён... Он просто остался сидеть на полу, глупо и неотрывно пялясь Юнги прямо в лицо и держа в пальцах почти пустой бумажный стаканчик. Юнги тогда подумал: "Странный". Встал, отряхивая мокрые лацканы пиджака, и, бросив взгляд на растерянно-зачарованное лицо напротив, подумал снова: "Но милый".

Тэхён странный, но милый. Или милый, но странный. Юнги не может определиться до сих пор. Его бабушка сказала бы: судьба.

И в тот день всё пропахло арахисовым латте.

Когда его жизнь пошла по наклонной, определить сложно. Сначала Юнги думал, что позвать Тэхёна на свидание было самой большой в его жизни ошибкой, ибо этот человек творит почти что произвол. Юнги терял в нём себя, а после находил нечто больше — человека, которого он в себе раньше не знавал, человека, полного чувств. Тэхён пробуждал в нём всё от мала до велика. Особую нежность при первом поцелуе морозным вечером, трепет в кончиках покрасневших от холода пальцах долгими прогулками вдвоём, ревность и злость, вызванные его невыносимым дружелюбно-заигрывающим характером.

Рядом с Тэхёном Юнги чувствовал себя в полной мере. Он находил в себе куда больше, чем его устоявшаяся маска искреннего безразличия. Тэхён топит лёд в его душе своими глупыми шутками и чувственными губами, которые никогда не могли соврать. За редким исключением Юнги позволял ему ломать себя, признаваясь как-то непривычно сентиментально для самого себя.

Тэхён всегда добивался всего, чего хотел от Юнги. Его пути неисповедимы, и Юнги сказал бы: "Во истину".

Во истину, потому что Тэхёну свойственно преображаться, раскрываясь то любящим комочком теплоты, то манерной сучкой, которая добивает Юнги окончательно каждый чёртов раз.

—Тэхён, клянусь, я бы убил тебя, если бы только мог.

Юнги всегда думал, что он сильная личность. Но в любой своей манере Тэхён каждый раз доказывает ему, как же легко его можно сломать.

Одна из таких манер — его невинно-соблазнительный вид, пока он стоит рядом с обеденным столом, встречая Юнги с работы.

Розовый. Он весь — молочно-розовый. Тонкие полоски кружева женского белья, которые больше показывают, чем скрывают, милейшая набедренная повязочка чуть выше мелкой сетки чулок, которые удивительно хорошо смотрятся на его вовсе не женских ногах. Он почти голый. И такой притягательный, пока улыбается хитро и заманчиво, сцепляя руки за спиной. К его очаровательному виду, как вишенка на торте — мягкая атласная лента на его шее, собирающаяся складками в милейший бантик на его затылке.

Мотивы ему понятны — Тэхён хочет помириться. На днях он разбил машину Юнги и получил за это жёсткий выговор. И теперь он играет нечестно, предлагая взамен расплаты себя.

—Съешь сначала ужин?— он подаёт голос, ещё более низкий, чем обычно, и кусает кончик ногтя большого пальца.— Или меня?

Юнги закипает за секунду. "Как ты смеешь?!"— крутится в голове. "Как ты, блять, только смеешь?!" Юнги почти не

помнит, как заталкивает его на стол, и засервированная вилка больно упирается ему в голую часть бедра. Ему так хочется сделать больно. Приструнить, показать, кто здесь главный. Но у Юнги к нему — чувство. Приглушённое яростью и злостью, но настоящее, глубокое чувство. И он задумывает мучить Тэхёна, пока лёгкий румянец на его щеках не перерастает в краску, бегущую под кожей вниз на шею и плечи.

—Юнги...— почти стонет он, закидывая ногу в светлом капроне старшему на талию, пока терпит эти невыносимые, жаркие поцелуи в чувствительные уши.— Юнги-оппа...

Знает, куда надавить. Он играет на его нервах, чёрт возьми, как на гитарных струнах. Юнги звереет.

—Сука, что ж ты какой бесстыдный...

Он рычит это куда-то ему в шею и насильно уклыдывает спиной на стол. Скатерть пошла волнами под цепкими пальцами Тэхёна, он втянул мягкий живот, несильно разводя согнутые в коленях ноги в стороны. Вид прекрасный.

И это всё — только для Юнги. Бери не хочу. Он думает, что сегодня оторвётся на нём по полной. Перетрогает всего, до слёз доведёт — да что угодно. Этот мальчишка заслужил. Юнги долго мучает его мягкую кожу на внутренней стороне бёдер, иногда оттягивая повязочку, отчего силиконовая резинка больно шлёпает по разгорячённой коже. Тэхён сегодня молчит. Юнги видит абсолютную покорность в его глазах — вот это настоящий сюрприз.

И раз уж Тэхён надумал загладить свою вину, Юнги определённо точно знает, как он это сделает. Наигравшись с его чувствительностью, он поднимает его за талию, уже почти безвольного и распалённого, с блестящим откровенным взглядом, и стаскивает со стола. Ноги едва ли слушаются, становясь ватными. Юнги тянет его за собой, прихватив за отросшие волосы на затылке и заставив ссутулиться, и ведёт так в гостиную, бросив короткое:

—Пойдем, сейчас будешь просить прощение.

Тэхён почти дрожит, когда падает перед ним на колени возле дивана, и прохладные пальцы мягко давят на макушку, наклоняя ближе к ширинке брюк.

Сердце с гулом падает в низ живота, волнение мешается с предвкушением где-то в горле, и Тэхён несмело звякает пряжкой ремня Юнги.

Вечер обещает быть длинным.

Фф не мой. Задумка хорошая.