Убей жизнь|бездействием

Жизнь — это не промежуток времени, отведенного в этом мире. Жизнь — и есть сама сущность времени;

она вся соткана из его тонких, рвущихся нитей, разорвана словами «не сейчас», «завтра» и сокращается посекундно каждый раз, как человек пытается её убить на просмотр бессмысленных фильмов, сон и определения собственной значимости в цепочки питания Вселенной.

Мишель чувствует её пульсом разгоряченным под кожей, находит в сладком благоухании раскрывшейся сирени под окнами общежития и почти касается пальцами каждый раз, как тянется ладонью через холод стекла к подступающей плавными очертаниями меловой луне, что мостится смущенно бледным пятном рядом с догорающим в огне заката солнцем. Ночь ещё не воцаряется, не укутывает землю в зыбкую пелену мрака; но и дня уже нет — он плавится, растекается по кромке небес и сгорает тлеющими углями — медленно, мучительно — за горизонтом.

В этот момент время ощущается сильнее всего — точно грань четкая резко разделяет то, что уже не успел сделать, на то, что все еще можешь сделать завтра.

Но сделаешь ли?

Мишель задает себе похожий вопрос сроком через неделю, когда в очередной раз забирается с ногами на подоконник, закутывается в шерстяной выцветший салатовый свитер, точно тонет в нем с головой — в жесткости шерсти, запахах хлорированного порошка и тепла, отчего-то совсем не согревающего; только временами в жар бросает.

Рыжий слез окончательно: теперь не лисица патлатая, а сурок, вымоченный в кондиционере для волос; для блеска и объема, как на упаковке выведено завитками красивыми.

Мишель хмурится, раз в десятый заправляет за ухо торчащую отросшую прядь, и отхлебывает с осторожностью пенку из кружки: губы тут же становятся молочно-белыми, а язык жжет кипяток.

В пору бы сетовать на собственную нетерпеливость, но Мишель не замечает: у неё под приопущенными расслаблено веками мерцают падающими искрами звезды, танцуют вечерние огни мягкими тенями, и она сама сидит на краю крыши того самого дома и смеется над очередной шуткой мальчика с солнечными улыбками, руками с длинными тонкими пальцами, в темных матовых очках; у него голос пахнет свежестью трав после дождя, сыпется мелодичностью задорной в уши на бесконечном повторе и трогает сердце радостно-бьющееся одним лишь:

«Ты такая красивая, очень красивая; я такую встречаю впервые».

Глупо. Несбыточно. Невообразимо захватывающе.

У Мишель в груди цветы цветут; у Мишель в груди пожары сжигают нежно распустившиеся бутоны; у Мишель в груди трещина сквозная от того, что не сбудется.

Мишель качает головой в такт собственной музыке в голове, растягивает маленькие тонкие полоски губ в нежной трепетной улыбке: мечтательной, воодушевленной, окрыленной внезапным всепоглощающим чувством.

Мишель хочется вспорхнуть бабочкой и улететь навстречу мальчику в клетчатой рубашке, с неловкостью в движениях, отчужденности и забавных разных носках: может, фишка такая?

Она никогда не запоминает лиц — путается в их однообразности, боится потерять в толпе и больше не встретить. Обычно, то что впечатывается в сознание — это детали: красная фланелевая шляпка, кеды с Капитаном Америкой; лимонно-желтый шарф, синие кроссовки и далее по списку.

С ним же: носки с коноплей и забавную сини-белую клеточку, домашние шлепки, выбритые виски, челка медово-мягких растрепанных волос, очки, что совершенно не идут под образ, блуждающая веселая улыбка в уголках рта, ямочка на левой щеке и татуировка замысловатая на тыльной стороне ладони, уходящая под рукава рубашки.

Мишель смеётся булькающе в кружку над самой собой: удивительно, всё в нем запомнила.

А может, судьба? Взгляд ведь не цепляется за случайных людей, да и душа не откликается на каждую симпатичную личность.

Просто — с одними глухо; с другими — оглушительно.

Из раздумий приятных вырывает настойчивый стук в дверь двумя повторяющимися рядами ударов кулаков — Марк.

— Вот без тебя никак, да? — Девушка бурчит ворчливо, оставляет с неохотой недопитый какао и идет открывать не то чтобы другу, скорее товарищу по несчастью: оба не в особом восторге от вечного гомона пустого в коридоре, музыки, бьющей по нервам кувалдой, и вечеринок до утра за тонкостью картонных стен.

Марк худощавый надломленный одуванчик: тонкокостный, с бледным вытянутым лицом, сутуловатый, простоватый с удивительными широко-распахнутыми светло-серыми спокойными глазами. Вечно улыбчивый, выкрашенный в платиново-белый в непослушных пышных кудрях; со светлыми зауженными джинсами и рубашками-поло в бежевых, гармонично сочетающихся тонах. Кажется, вот-вот да упорхнет от легкого дуновения ветерка.

— Не хочешь прошвырнуться по городу? — Марк воодушевленно переходит от вступления сразу к желаемому.

Мишель закатывает глаза, тихо фыркает и впускает в комнату, тут же запираясь изнутри, так как больше минуты открытая дверь начнет вызывать любопытство у проходящих мимо зевак; это как закон, всегда влечет к приоткрытым сундукам, даже если вместо сокровищ там один бесполезный хлам.

Люди слишком любопытны; до жадности любопытны, чтобы упустить хоть что-то.

— Гулять? Ты серьезно? — Ехидная нотка бьет по барабанным перепонкам парня, в то время как Мишель демонстративно садится за стол и разворачивает брошенную часа три назад пухлую, исписанную вдоль и поперек пожеванную тетрадь с недописанным конспектом по истории. — А как же Максим? Вы ж с ним неразлучная парочка.

— Да никак. — Марк плюхается на застеленную кофейно-сливочным пледом кровать, выругивается громко, когда, не рассчитав траекторию падения, впечатывается кудрявым затылком в стену. — Разводимся мы, вот.

Мишель подчеркнуто хмыкает, разворачиваясь в пол оборота и скрещивает недовольно руки на груди: юморески про их амурные отношения это её фишка, красть не разрешается строжайше. Когда-нибудь она напишет о Марке и его нерадивом соседе просто феноменальную историю; ну, может быть, в другой жизни.

— Ну серьезно, бесит меня этот узкоглазый! Вот правду говорят, свяжешься с корейцем и… — Марк запинается, задумчиво запрокидывая голову к потолку и нервно начинает выстукивать на коленке сбитый ритм недавно услышанной песни, неловко поджимая губы.

— Что, неужто безответная любовь?

Мишель заливисто, тепло смеется и сияет почти поддразнивающей улыбкой; наиграно-сочувствующе всхлипывает и вытирает растянутым рукавом свитера несуществующие слезы. Иногда так хочется все просто отпустить и стать проще — как одуванчик, разве что цвета кисловато-горького лайма с несмывающейся меланхолией печали в радужках блекло-карих глаз.

Комната — ее отдельный уютный мир в нежно-розовых морях из обоев, коллекций плюшевых сов на кровати и книг, стопками аккуратными расставленных по всем углам, как отдельное напоминание о прекрасном. О вечном. Об истинном и незыблемом, пронесенным сквозь таинственность и красочность ушедших веков.

Комната — место, где Мишель почти хочется забыть временами о своей выдуманной сущности; выкопать из обломов прошлого себя прежнюю — не расписанную вдоль эпитетами книжными, не склеенную неумело из лоскутков старых, пожухлых газет.

— Миша, у Макса любовь только к собственному отражению и уж поверь, она очень даже взаимная. — Марк цокает языком и кривится так, точно целиком глотает лимон, представляя своего недалекого соседа, часами проделывающего дыру в их общем единственном зеркале в прихожей. — Ой, у меня челочка на миллиметр упала не на тот бок, ой здесь невидимая пылинка, ой, а это что такое? А это же моя несравненная бицуха!

Марк передразнивает соседа тонкой трелью в голосе, жестикулирует активно и закатывает рукав, демонстрируя шутя свою худощавую руку без намека явного на мышцы. Мишель заходится новым смехом, сгибаясь пополам, нравоучительно предлагает другу взять парочку уроков у соседа и записаться в спортзал; а то точно однажды ветром сдует с такой-то завидной мускулатурой.

— Ой, да иди ты! — Друг шутливо-обидчиво нахохливается, надувает и без того пухлые губы и демонстративно разваливается на кровати, вытягиваясь во весь рост, несмотря на все гневно-предупреждающие взгляды со стороны хозяйки. — Каждый хорош в чем-то своем; если быть совершенством, то судьба быстро сбросит с Олимпа и поставит на место. И не видать тогда ни премии Нобелевской, ни гран-при на чемпионате мира по шахматам, ни всеобщего признания в «New-York Time». Пожалуй, обойдусь и без тела Джеки Чана; и одного на всю нашу общагу более, чем много.

— Вообще-то Джеки китаец, а не кореец. — Так бы громогласно-оскорбленно до глубины души заявила та часть нее, что с детства вместо мультиков о принцессах целыми днями с упоением смотрела боевики, гонки и приключения, обычно с Джеки Чаном в главной роли — одни «Пьяный мастер» и «Запретное царство» чего только стоят; так бы сказала та, которая не «Мишель». — В смысле, о нем сейчас всё больше постов в Твиттере, вот и запомнила случайно. — Добавляет поспешно, снизив тон до сдержанных бесцветных нот и откашливается в сжатую в кулак ладошку, точно давится воздухом, а не сгорает до пылающих щек от смущения; от своих совсем не девичьих болезненных увлечений.

У «не|Мишель» дан третий по карате, личная драгоценная коллекция hot wheels на чердаке дачи в отдельной запечатанной коробке из-под обуви; сбитые в кровь коленки и листья в волосах оттого, что на деревьях мастерила с другом-сорванцом собственное убежище,  забиралась с проворностью кошки на заборы и прыгала, перелетая с веселым захлестывающим дыхание чувством с одних крыш старых гаражей на другие; точно парила свободной птицей, не боясь разбиться — гравитация и сила притяжения и в грош не шли по сравнению с желанием летать. «Не|Мишель» в начальной и средней школе честно участвовала в схватках дворовых за деревянную темно-зеленую беседку в углублении кленовых деревьев вместе с другими мальчишками и всегда была быстрее всех в местных гонках на велосипедах.

— Да все равно, что там пишут про этих азиатов, ты лучше признайся, о чем так сильно задумалась? — Марк тянет слова с легкой насмешкой, сгибает в колени тощие ноги и смотрит косо, пристально на подозрительно притихшую подругу, на лице которой удивительным образом смешались и воодушевление, и страх, и тень ностальгии в чуть опущенных веках — за шторкой редких выцветших ресниц.

— А? — Мишель напрягает плечи, вся собирается в тугую струну и надевает одну из своих красивых, тихих улыбок — кривой полоской чуть приподнятых губ. — Да так, вспомнила случаи селфцеста, редкость, конечно, но не исключение.

— Опять эти твои словечки, — Марк ворчливо бубнит под нос, считает трещины на потолке и непринужденно качает ногами, то и дело ударяясь острыми коленками. — Я уже понял, что не мое дело, зачем всё усложнять? Так что, этот вечер будет безнадежно испорчен или есть-таки надежда на его спасение?