VII. Падение

Антон очнулся в холодном поту в кровати, в лицо бил яркий лунный свет. Его знобило, шерстяное одеяло казалось не теплее тонкой простыни. Всю ночь Петрова мучили бессонница и тошнота. Наручные часы сообщили, что до подъёма оставалось всего полчаса. Весь прошлый день казался сумбурным кошмаром. Думать о том, что до катастрофы оставались считанные часы, было страшно.

Сон больше не шел, поэтому Петров, завёрнувшись в одеяло, побрёл в ванную. Его шатало и мутило, как чудного. Вчера мать устроила ему разнос, припомнив и рваную куртку, и ложь про доклад. Ей не нравилось, какой образ жизни стал вести её сын.

Сложившись над унитазом, Антон расстался с остатком вчерашнего ужина. Со стоном парень опустился на пол, обхватив коленки руками.

Интересно, так же ли плохо сейчас было хулиганам? Может, Рома проспится и передумает воплощать в жизнь своё наказание?

Антон попытался привести себя в порядок, но выглядел он всё равно ужасно. Разбитая губа, чёрные синяки под глазами и глухая траурная водолазка. От него воняло рвотой и перегаром, как от последнего бомжа. Вот она какая — жизнь в посёлке.

Мать, рано утром спустившаяся на кухню, чтобы приготовить кашу, застала Антона там. Парень сидел с давно остывшим чаем и смотрел в окно остекленевшими глазами. С каждым днём в посёлке становилось холоднее.

— Антон, ты уже встал?

Тёплая рука матери коснулась его горячего лба.

— Что с тобой происходит последнее время? Я же вижу, что-то не так. Ты можешь рассказать мне.

Антон вяло отмахнулся, убирая голову из-под её ладони.

— Всё в порядке.

— Давай я градусник принесу, у тебя, кажется, температура...

Антон просидел минут пять с ртутным градусником во рту. Сейчас он напоминал себе свое старое папье-маше, которое мастерил в третьем классе — со временем оно смялось, расклеилось и порвалось на куски.

— Господи, да что же это такое... И ты заболел! — мать была готова расплакаться. Градусник показывал за тридцать восемь.

— Всё нормально, я хорошо себя чувствую, — криво улыбнулся Антон, клацая зубами.

— Какое "нормально", Тошенька... — на глаза матери навернулись слезы, — У тебя происходит что-то, а ты не рассказываешь! Это из-за той девочки? Полины?

Антон скривился, как от удара.

— Нет, все нормально, говорю же, ты не слышишь?

Горячие температурные слёзы защипали уголки глаз.

Когда настала пора выходить из дома, всё семейство собралось на первом этаже.

— Мне нужно в школу! Иначе я не буду знать новые темы! — протестовала Оля, пытаясь собрать себе рюкзак.

— Ты никуда не пойдешь! И ты тоже, — Карина перегородила детям путь, словно разъярённая тигрица.

Боря мрачно курил на кухне, он выглядел ужасно усталым, будто вовсе и не спал.

— Папа, ну хоть ты ей скажи! Как я буду учиться со всеми?!

— Мама права. Тебе нельзя выходить из дома.

— Да почему?! — Оля заплакала.

Сердце Антона сжалось. Он протянул сестре руки, но она отскочила в сторону.

— Вы меня не понимаете! Никто не понимает! Я здесь как будто пленница! — кричала она.

— Олечка, Оля! — опухшие глаза матери вновь наполнились слезами. — Как ты не поймешь? Там слишком опасно! Антон, ты сегодня тоже сиди дома, у тебя же температура!

Антон вцепился в портфель до побелевших костяшек. Ему ещё никогда в жизни так сильно не хотелось остаться дома. Но он не мог. "Иначе Рома просто убьёт меня".

— Боря, скажи ему!.. — Карина осела на стул, закрыв лицо руками.

Отец потушил сигарету и внимательно оглядел сына.

— Зачем тебе в школу?

— У меня важная контрольная.

— Это ерунда. Напишешь в другой день.

— Нет! Я пойду. И точка. Сегодня я пойду, а потом уже делайте со мной, что хотите, — отрезал Петров.

***

Антон выскочил из дома и понёсся в сторону будки Счастья, неся ей на завтрак пакет с кашей. Что-то на задворках сознания показалось ему странным, непривычным. Обычно с утра собака всегда ждала его возле двери, а, завидев хозяина, заливисто лаяла. На улице стояла тишина. Проваливаясь по колено в обжигающий холодом снег, Антон огибал старый дом.

Тревога усиливалась по мере того, как он пробирался к будке. Там, за этим чёрным тентом, словно никого не было.

— Счастье, — настороженно позвал Антон. От тревоги органы в животе сжались в малюсенький комок.

— Счастье, — он потянулся к навесу. Рука дрогнула.

В нос ударил запах крови. Антон опрокинулся назад, проваливаясь в снег.

Захотелось кричать, но изо рта не вышло ни единого звука.

— Помогите! — шепот утонул в густом снегопаде.

Антон пополз прочь, обратно к дому. Отец уже ждал его в протопленной машине.

— Что произошло? — недоумённо спросил Борис, заметив сына.

— Папа, там со Счастьем что-то! — заревел Антон.

Вдвоем они подбежали к будке. Со стороны Антон наблюдал, как отец вынес на снег окровавленное тело. Антон резко отвернулся. Тошнота, мучавшая его все это время, усилилась стократно.

— Папа... что это такое? — дрожащим голосом пролепетал Антон. — Кто мог это сделать?

Отец не отвечал, нервно вглядываясь в утренний туман, словно пытаясь взглядом найти причину того, что произошло с собакой.

Петров надрывно заплакал, вытирая лицо мокрыми варежками. Совсем как ребёнок.

— Я отнесу её подальше отсюда, чтобы домашние не видели. А вечером мы её похороним, — мрачно сказал отец. — Иди пока в машину.

На негнущихся ногах Антон побрёл прочь. Казалось, всё это происходит не взаправду, словно дурной сон, продолжение ночных кошмаров. В голове крутился вчерашний разговор. Слова Ромы эхом отдавались в раскалывающейся голове.

"Сначала надо собаку убить. Свинью тоже можно. Но лучше собаку. Мне так отец рассказывал. Посвящение у них такое было в ДШБ. Наживо вспороть собаке живот, штыком, достать кишки и..."

Машина тронулась в путь, рассекая перед собой пустынную дорогу светом фар. Ненавистная серая коробка показалась в окне слишком быстро. Отец, так же, как и вчера, поторопился высадить его из машины. Когда Антон вошёл в здание школы, никаких чувств уже не осталось. Он напоминал себе живого мертвеца, которым двигало лишь одно. Желание отомстить.

***

Войдя в класс, он приземлился за парту с Норкиным. Саша изумлённо поднял растрёпанную голову.

— Ты чего это?

Вглядевшись в Антона внимательнее, он насторожился.

— Что они с тобой сделали?

Антон натянул горлышко водолазки повыше.

— Засосы прячешь, Гандошка? — хихикнула Катя.

— Дыркин вчера наставил? — подхватил Семён.

Антон уставился на них слепыми от гнева глазами. Что-то им в этом взгляде не понравилось, и они поспешили брезгливо отвернуться. Мимо него прошла знакомая чёрная юбка и села на своё привычное место. Его личного палача всё ещё не было видно, как и Бяши, но почему-то теперь этот факт злил, а не вселял надежду. Пусть он придёт. Пусть придёт и за всё, за всё ответит. Мысли метались в голове Антона, словно бестелесные призраки. Неосязаемые, которые невозможно было осмыслить по отдельности, складывались вместе, как мозаика. В одну большую фреску ненависти.

***

Хулиганы явились в школу лишь к третьему уроку. Они уселись на парту, не обращая ни на кого внимания, и, как обычно, смеялись с каких-то своих шуток. Антон сверлил Роме спину уничтожительным взглядом. Ярости в нём хватало, чтобы прожечь в ней дыру.

После урока, когда учитель покинул кабинет, Пятифанов поднялся с места и громко продекламировал.

— Класс! Задержитесь-ка на эту перемену. Вам кое-что хочет сказать Гандошка.

Класс впился голодными взглядами на заднюю парту. Безликие одноклассники расплылись в ехидном и злом предвкушении. Ромка вальяжно вышел к доске и сел на учительский стол.

— Ну, чего сидишь? Вставай, хуле, выходи к нам, скажи всем кое-что. А потом и покажи.

Петров взглянул Роме в глаза, пытаясь прочесть в них хоть что-то. Но лицо хулигана было сплошной ублюдской маской. Он не увидел никаких признаков похмелья или бессонной ночи.

— Как скажешь, — процедил Петров.

По классу прокатились сдавленные смешки.

— Антон, что происходит? Не ходи, — едва слышно прошептал Саша, потянув Антона за рукав. Антон встал, посмотрев на Норкина сверху вниз.

— Не переживай... Тебе они ничего не сделают.

Шаткой походкой Петров вышел к доске. На лице Ромы играла самодовольная, наглая улыбка. Антон чувствовал, как температура снова подскочила — перестал действовать мамин аспирин. Всё происходящее напоминало какое-то кино. Антон вытер горячий лоб рукой тыльной стороной ладони.

— Ну, и чё? — нетерпеливо рявкнул Семён.

— Начинай своё представление, — подначивала Катя.

Где-то на второй парте сидела Полина, больше напоминавшая чёрно-белое размытое пятно. Петров не знал, было ли ей интересно. Смотрела ли она. Улыбалась ли. Он не хотел знать.

— Дело в том, что я...

В классе воцарилась могильная тишина. Слова больше были не нужны, остались лишь действия. Чётко выверенный план, придуманный по дороге в школу. Его не интересовала плата, своё он уже достаточно отстрадал. Если Рома решил столкнуть его в пропасть, то он упадёт не один.

Антон вцепился в Рому руками, обвивая шею, вжался в парту между ног и отчаянно впился в него ртом. Обветренные сухие губы крепко сжались в ответ, не давая проникнуть глубже. Рома пытался встать, но не мог. Антон зажмурился от боли — пальцы Пятифанова грубо сдавили незажившую рану. Он целовал Рому по-звериному, отчего рот наполнился металлическим привкусом. Здесь не было места для нежности, неловкости, медлительности. Это был прыжок веры — прыжок в бездну. Если уж она и поглотит его, то только вместе с Ромой. Под ногами не ощущался школьный паркет. Куда-то исчезла парта. Вокруг них была лишь тьма. Антон падал куда-то, и его голова кружилась с невероятной скоростью. Весь он был в своих руках, в губах, что горели пожаром, в кровоточащем боку. В слегка приоткрывшийся рот он полез с языком — он должен был хорошо отыграть этот спектакль. Так хорошо, чтобы в это поверили все. Но когда Рома укусил его за язык, Антон сдал назад, ахнув от боли. Пятифанов не медлил воспользоваться приемуществом и зарядил ему по уху. В голове раздался оглушающий треск, Антон стёк на пол, хватаясь за голову.

Двадцать пар змеиных глаз были прикованы к ним. Помещение наполнилось громкими взбудораженными криками.

Не говоря ни слова, Рома пулей выскочил из класса, едва не споткнувшись на пороге. Сквозь звон в ушах Антон слышал обрывки предложений, летевшие в спину Пятифанову.

— Пятифан сосался с пацаном!

— Пятифан — пидор!

***

Бяша сорвался с места и кинулся следом, хватая свой рюкзак и пакет друга.

— Ебать, Ромыч, нах, это пиздец! — запинаясь, тараторил бурят.

Рома, не оборачиваясь, летел по коридору куда-то в сторону туалета, периодически сбивая с ног снующих мимо школьников и учителей.

— Ромыч, чё это было, бля! Что это было за нах?!

Бяша поравнялся с Ромой, быстро спускавшимся по лестнице.

— А я, кстати, видел кое-что, — хитро улыбнулся Бяша. — Балабас твой поднялся.

Глаза Ромы превратились в два зелёных фонаря.

— Ты охуел, Бяша?

— Да шучу я, шучу, нах. Просто хотел давление сбросить, ебаны рот. Кроме меня никто не видел, если что. Слушай, а хуле мы ушли-то, ебта? — не унимался Бяша.

Добежав до раздевалки, Рома схватил свою куртку.

— Да сука... Если б училка не зашла, я бы его убил.

— Какая училка?

Друзья вышли из школы, не обращая внимания на охранника. Рома торопливо достал сигарету и захлопал по куртке в поисках зажигалки. Морозный воздух колол кожу, охлаждая разгорячённое лицо.

— Ромыч, у тебя чё, эти, как их там, шизики? — Бяша покрутил пальцем у виска.

— Да нет у меня ничё. Убью я этого Гандона. Пиздец ему, — бормотал Рома.

Бяша поплёлся за другом в лес.

— Придется теперь у тебя сидеть, на, у меня сегодня мать дома.

— Ага... Бля... — глубоко затягиваясь, ответил Рома.

***

Прошло несколько дней, Антон лежал дома, прикованный к кровати. После удара по голове он думал, что умрёт. Родители звонили в школу, чтобы узнать, что и как, но ничего существенного им не сказали. Он смутно помнил, как за ним приехал бледный от страха отец, как вёз его в поликлинику на рентген.

— Тебе уже лучше? — нежный голос сестры заставил Антона улыбнуться.

— Жить буду, кажется.

— Папа сказал, тебя в школе ударили. Это правда?

— Да, ударили.

На глазах Оли выступили слёзы, её голос задрожал от страха.

— Знаешь, я теперь вообще не хочу ходить в школу.

— Я тоже не хочу, — Антон через силу улыбнулся. — Но, наверное, придётся.

— А из-за чего тебя так? Не бывает же, что просто так...

— Из-за чего? — Антон поморщился. — Да так, повздорил с одним хулиганом. Такое бывает.

— Ты, наверное, сильно расстроился, что Счастье убежала? — спустя время спросила Оля, ковыряя пальцем оделяло. — Может, она ещё вернётся? Я оставила ей колбаску в конуре.

Вспомнив о собаке, Антон содрогнулся всем телом.

— Ладно, Тошка, я не буду тебе мешать. Мама сказала, что тебе не нужно надоедать...

— Ты не надоедаешь мне, Оля. Просто у меня сильно болит голова, и все звуки воспринимаются как-то тяжело...

— Ууу, ужас, — Оля зажала рот руками. — Тогда я не буду издавать звуки. Значит, ты не посмотришь со мной сериал?

— Посмотрю. Мне больничный выписали на десять дней, так что у нас времени ещё много. Не сегодня, так завтра, но обязательно посмотрю.

Оля улыбнулась и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Антон приоткрыл штору и выглянул в окно. Дремучий лес без очков выглядел как темная клякса. Невозможно было сказать, что это такое — горы или деревья. Антон закрыл глаза и попытался представить себе, что за окном горы.

Он представил, что его семья уехала далеко из этих мест, в волшебную страну, где среди холмов текут ручьи с минеральной водой. Там он с Олей может запросто гулять весь день, купаться в лучах солнца, а потом они всей семьей соберутся на пикник. Вот отец нанизывает мясо на шампур, печёт картошку в фольге. Воздух в горах необычайно свеж и насыщен, будто в первые дни весны. Мать протягивает Антону нож, чтобы он порезал овощи. "Но это же нож-бабочка?" — недоумённо спрашивает Антон. "Пидор или труп?" — отвечает мать хриплым прокуренным голосом.

Антон вскочил с кровати в холодном поту. Дышать было тяжело, как после марафона. Он взял с тумбочки очки и ещё раз выглянул в окно. На улице не было никаких гор. Лишь тёмный мрачный лес, неулыбчивый и холодный. Лес, в котором пропадают дети. Что-то бродит там по извилистым дорожкам, что-то даже хуже, чем Рома.

***

После уроков Рома провожал Полину домой. Никто в классе не дерзал говорить ему в лицо, но глумливый шепот слышался ему из каждого угла. То и дело он ловил на себе косые взгляды одноклассников.

— Полина, у тебя сегодня же нет занятий по скрипке?

— Нет, я же говорила.

— Ну, так может, — Рома натянул шапку на затылок, — может, зайдём ко мне, посидим? У меня матери дома не будет до вечера.

— Пятифанов, — Полина брезгливо наморщила свой аккуратный носик, — и что мы там будем делать?

— Ну, не знаю. Телевизор посмотрим. Я могу купить чего-нить вкусного похрустеть.

— Телевизор посмотрим, было бы что смотреть. У тебя вот есть дивиди-проигрыватель? Или видик хотя бы?

— Видик есть!

— Ой, всё равно на твоем пузатом телевизоре сплошные помехи. А из кассет у тебя я даже не знаю что, — Полина хитро улыбнулась. — Даже страшно представить.

— "Рэмбо" у меня есть. Ещё "Крепкий орешек". А ещё есть "Индиана Джонс", ты смотрела? Обалденный фильм!

— Смотрела, ага.

— Ну, не знаю, — Рома напряжённо огляделся, словно ища поддержки в окружавших их деревьях, — разве ты не хочешь посидеть со мной? Разве тебе не хочется... Какой-то близости?

— Близости, — Полина усмехнулась, — ты на что намекаешь?

— Ну блин, — Рома заглянул Полине прямо в глаза, — мы встречаемся или нет?

— Пятифанов, — Полина вздохнула, встретившись с Ромой взглядом. — Я же тебе говорила. Неужели мне снова повторять?

— Повтори, — прорычал Рома, чувствуя, как внутри него что-то закипает.

— Рома, ты мне нравишься. Точнее, мне нравятся в тебе некоторые качества. Например, твоя целеустремленность и храбрость. Но ты растрачиваешь свой потенциал на какие-то глупости. Вот скажи мне, Рома, у тебя есть мечта? Какая у тебя цель в жизни?

Вопрос Полины поставил Рому в тупик.

— Мечты — это для дураков. Я реалист. А целей в жизни у меня много.

— "Мечты — это для дураков", — передразнила его Полина, — значит я, по-твоему, дура?

— Нет, конечно...

— У меня вот есть мечта, — не слушая ответа, продолжала девушка. — Я хочу вырваться из этого места. Хочу поступить в консерваторию. Хочу ездить по миру, побывать в Вене, Неаполе, Риме. Ты знаешь, кто жил в Вене? Моцарт! Штраус! Бетховен! А кто вот жил в этом посёлке? Никто, — щёки Полины покраснели, в голосе замелькали нотки раздражения. — Раньше я предполагала, что ты сможешь отсюда вырваться. Но теперь я даже и не знаю, ты и сам не знаешь, у тебя даже мечты никакой нет, ведь они для дураков. Ты бесперспективный, Пятифанов, — холодно отчеканила Полина.

— Ага, — процедил Рома сквозь зубы, — а кто перспективный тут? Гандоша!?

— Ну, уж явно более перспективный, чем ты. Он умный, интеллигентный, а вдобавок, — она усмехнулась, — он не тюфяк, он способен на сильные и необычные поступки.

— Чего, блять!? — Рома задыхался от злобы. — Чего ты там спизданула?

Полина испуганно округлила глаза.

— Пятифанов? Ты что себе позволяешь?

— Чего ты там спизданула? — Рома непроизвольно сжал кулаки.

Напуганное лицо Полины притягивало его ещё сильнее, чем обычно. Вместе с тем его сердце готово было выскочить из груди, настолько бешено оно колотилось. Всё его лицо превратилось в сплошные злобные жевалки.

— Может, тогда Гандошке этому отсосёшь? Шлюха!

— Пятифанов, — на глазах Полины выступили слёзы, — ты хам. Ты мудак. Лучше сам себе отсоси, понял?

— Шлюха! — закричал Рома на весь лес. — А я ведь тебе, змее, помаду подарил...

Пощёчина обожгла его скулу, как горячий утюг.

— Помаду!? Так это все ради того, что я тебе..? Можешь забрать свою помаду. Мудак ты, Пятифанов, конченный мудак.

Полина оттолкнула разъяренного Рому и свернула на другую тропинку. Раздражённой походкой она быстро удалялась, оставляя Пятифанова наедине с его злобой.